Мои воспоминания

Господи, благослови и помоги. По благословению своего отца духовного Владыки митрополита Никодима начинаю я писать эти воспоминания. Хотелось бы не пропустить и мелочей, возможно, что эти мелочи будут интересны тем, кто будет читать эти воспоминания.

Я родилась в 1896 году в старинном подмосковном городе Коломне. В наше время говорили, что Коломна древней Москвы. В Коломне Дмитрий Донской собирал свои войска, чтобы пойти на Мамая и победив его на Куликовом поле, заложил на другом берегу реки Москвы против Коломенского кремля монастырь Рождества Пресвятой Богородицы. В этот монастырь из кремля был подземный ход.

Всегда говорили, что наш Успенский собор древнее Московского Успенского. Собор Коломенский летний, в нем не было отопления, иконы были без риз, а пол был вымощен чугунными плитками с разными причудливыми рисунками на каждой плите. Около царских врат стояли статуи ветхозаветных первосвященников в их специфических одеждах, на голове что-то похожее на тиару, правые руки их подняты и указывали на алтарь.

На этой же  площади был и зимний собор с тремя алтарями во имя Тихвинской иконы Б.М. центральный и боковые в честь иконы Б.М. «Утоли мои печали» и Св. праведных Симеона и Анны. Этот собор более поздней постройки. Против зимнего собора был так называемый Ново-Голутвин мужской монастырь в отличие от Старо-Голутвина, который находился в 6 км. от города за станцией Голутвин при впадении реки Москвы в Оку. Туда в древние времена приходил преп. Сергий, оставил там своего ученика Григория и свой посох. Кроме него святыней монастыря была икона преп. Сергия, написанная на гробовой доске.

В 1792 году была холера. Ее помнила моя бабушка, люди падали и умирали на улицах. Тогда решили поднять икону преп. Сергия и принести с крестным ходом в город. Обнесли сначала одну половину города, поставили на три дня в соборе, где непрестанно служились молебны Преподобному, потом обнесли вторую половину города и холера прекратилась. После этого крестный ход с иконой Преподобного совершался уже ежегодно в семик^[1], четверг перед Троицей. Икону приносили к поздней Литургии в кладбищенскую церковь. После Литургии выходили на братскую могилу погибших от холеры и служили панихиду. Затем крестный ход с иконой Преподобного обходил одну половину города и икону ставили в соборе. В Духов день после торжественной Литургии обходили вторую половину города, у заставы колено преклоненно читалась молитва Преподобному, и под пение величания монастырский крестный ход отделялся от городского и уходил по шоссе к своему монастырю. Для нас учащихся это было время экзаменов, и мы бегали в собор служить молебен Преподобному.

Наша мать перед началом учебного года всегда водила нас обязательно пешком в Старо-Голутвин монастырь и там заказывала молебен Преподобному. Верующие коломенцы и до сих пор считают преп. Сергия своим покровителем и уверены, что только Его предстательством фашисты не смогли дойти до Коломны.

Кроме мужского монастыря, немногочисленного по количеству монахов, в Коломне был и женский монастырь во имя иконы Б.М. Казанской с приделом святителю Иоанну Златоусту. Он был многочисленный, монахинь было 300 человек.

Кроме монастыря в Коломне было 22 церкви. Рядом с нашим домом был храм Никиты мученика с приделами св. Митрофана Воронежского и св. Иакова, Брата Божия. Хотя этот храм и был  рядом с нашим домом, так что летом в открытое окно верхнего этажа была слышна служба в храме, но он не был нашим приходом. На нашей улице было еще два храма, Рождества Христова и Свят. Николая, но наш приход был за ними в переулке, храм Покрова Б.М. с приделами Смоленской Б.М. и Святителя Григория Богослова. Строитель был Григорий. Храм построен каменный на месте деревянного во имя св. пророка Илии. От этого храма осталась древняя икона св. пророка, знатоки говорили, что она очень древняя и ценная. Все иконы храма были покрыты серебряными вызолоченными ризами. На храмовой иконе Покрова небольшая фигура Богоматери была одета в жемчужную ризу с бриллиантовой звездой на голове, это моя мать отдала на ризу свой жемчуг и бриллиантовую звезду. Ризу делали в Москве.

Семья наша была средняя купеческая, вся она ежегодно в Вел. Пост говела, также и вся прислуга. Отец был очень способным человеком, брат говорил мне, что если бы дать ему образование, он был бы как-то выдающимся. Он и без образования хорошо разбирался в машинах, всегда получал из Москвы от одной иностранной фирмы бюллетень новых машин. Его старанием составилось товарищество из семи человек, в котором он был председателем,  оно построило в Коломне вальцовую мукомольную мельницу недалеко от вокзала станции Коломна, эта мельница существует и работает до сих пор. Он был помощником городского головы, членом попечительского совета женской гимназии, а последние годы перед революцией директором купеческого банка, открытого богатейшей гражданкой г. Коломны, которая устроила в городе водопровод и богадельню на 50 человек с церковью. Она сама остановила свой выбор в директоры банка на моем отце.

Наш престольный  праздник Покрова Б.М. праздновался дома очень торжественно, делалась генеральная уборка, как к Рождеству и Пасхе, а когда мы трое учились уже в Москве,  к этому дню должны были приезжать домой, чтобы у Всенощной быть уже в храме. Детей нас было пятеро, три сына и две дочери, я была самая младшая. Старшая сестра умерла в 12 лет от скарлатины, говорят, что она была какая-то необыкновенная; знающие ее говорили, что она не жилица.

Отец очень трезво смотрел на жизнь и считал, что необходимо дать образование не только сыновьям, но и дочерям. Мать была настроена иначе,   она заботилась о приданом и, наверное, думала, как бы получше выдать замуж своих дочерей, ей думалось, что для них достаточно гимназического образования, высшего она боялась. Мы известны были по всей гимназии своими косами, она боялась, что мы в Москве среди студенчества подпадем под влияние либеральных кругов, острижем волосы, будем курить и самое страшное будем нигилистками, потеряем веру в Бога.

Учились мы все очень хорошо, переходили из класса в класс с наградами, так что похвальными листами, которые в то время были больших размеров, можно было оклеить большую комнату. Читать я умела уже в 5 лет, со мной занимался третий брат, он дома устроил школу, учениками были мы с сестрой, она в то время была в приготовительном классе гимназии, а я неграмотная. Брат был учителем, задавал нам уроки, ставил баллы, так играя, он научил меня читать и знать таблицу умножения.

В комнатах нашего дома висело много икон с лампадами, которые под праздники и в праздники зажигали, в спальне отца и матери неугасимо горела лампада. Особенно чтимой иконой была икона св. Николая, очень древняя – благословение отца его крестной матерью, с заветом в зимний праздник св. Николая служить перед ней молебен с водосвятием, что неукоснительно исполнялось ежегодно. Висела она в зале нашего дома, где было очень много цветов, мама любила их. Когда я уже не могла жить на родине, я отдала ее в наш приходской храм и она висела в правом алтаре. После закрытия храма не знаю, куда она попала, возможно, в музей, но проверить не предвиделось мне возможности.

В гимназию в то время даже в приготовительный класс можно было поступить, только выдержав экзамены, поэтому нас для подготовки к ним отдали на год в частную подготовительную школу. В городе была одна мужская гимназия и две женских – одна казенная и другая частная.  Мне не было еще 7 лет, когда я пришла в подготовительную школу. Меня посадили на первую парту, учительница думала, что меня надо учить читать, но я сказала, что уже читаю хрестоматию, она послушала меня и сразу пересадила на третью парту. Одну зиму училась я в подготовительной школе и весной держала экзамен в приготовительный класс гимназии. Экзамены были по русскому языку, арифметике и Закону Божию. По всем предметам я получила 5, но мне не хватало сколько то месяцев до 8 лет и поэтому меня не должны были принять, но поскольку отец был членом Попечительного  Совета гимназии, меня приняли.

Началось учение в гимназии, а тут грянула революция 1905 года. Начались забастовки. Остановился Коломенский машиностроительный завод, основанный немцами братьями Струве, бюсты которых стояли в садике против конторы завода. Остановилась железная дорога и, наконец, забастовала и наша гимназия. К нам пришли гимназисты, прекратили занятия, нас, маленьких, отправили домой, а старших повели на митинг. Администрации были предъявлены требования и характерно, что одним из первых было требование отмены ежедневной общей молитвы в зале, куда парами приходили перед началом занятий все классы.

Читали молитвы ученицы старших классов, в Вел. Пост прибавляли и молитву св. Ефрема Сирина. После молитвы все классы проходили парами мимо начальницы, которая стояла у рояля, ей делали реверанс, а она зорко смотрела, нет ли у кого завитых волос, если видела, то посылала немедленно размочить, конечно, кроме природных. Дисциплина была строгая. При Коломенском заводе был театр, куда приезжали и Московские артисты, в городских клубах давались концерты. Мы могли бывать и в театре и на концертах, но только в форме. Каждый раз на спектаклях в театре  и на концертах в городе присутствовала классная дама, которая следила за поведением учащихся.

Дома в эти бурные революционные дни за чайным столом велись нескончаемые споры между отцом и моим средним братом. За обедом больших разговоров не полагалось. Отец не состоял в Союзе русского народа, но все же, конечно, был монархист и Россию без монархии не представлял, сын же, служащий Коломенского завода вращался, среди либеральных рабочих и был, конечно, настроен иначе.

В городе жило несколько зажиточных еврейских семей. У них было много детей. Они имели кто ювелирный магазин, кто магазин готового платья и всякую другую торговлю. По подстрекательству членов Союза русского народа, которые ходили по городу с иконами и портретами царя и царицы, в городе  начались еврейские погромы. Жители относились к евреям хорошо и прятали у себя в семьях их детей. У нас в это время жил по неделям молодой еврей весельчак. Погромщики вели себя безобразно: выпускали пух из перин, выбрасывали мебель, били посуду, но жители относились к этому отрицательно.

Руководителем стачки на Коломенском заводе был студент Московского университета Александр Сапожков, коломенец. Вся молодежь настроена была очень либерально. Мои братья, сестра и их товарищи знали все революционные песни. Любимым удовольствием зимой по вечерам было катанье на розвальнях с парой лошадей. Лошади у нас были и лихой кучер, а молодежь во все горло распевала революционные песни, хотя по вечерам по улицам города разъезжали казачьи разъезды, но наши лошади были хорошие, и казакам было не догнать поющую молодежь. Меня тоже иногда брали на это катанье.

В какой-то день была назначена городская демонстрация с красными флагами и революционными песнями в сторону Коломенского завода, который находился в шести километрах от города около станции Голутвин. С завода навстречу вышла демонстрация рабочих. На эти шествия налетели казаки и нача­ли стрелять. Был ранен двоюродный брат моей матери, студент Московского выс­ше­го технического училища теперь имени Баумана. На другой день к нам приеха­ла его мать и просила моего отца и старшего брата спасти ее сыновей, отвезти за 40 км. от Коломны в имение  ее сестры. Материнское сердце предчувствовало бе­ду, а ее сыновья участвовали в стачке. Мой старший брат с кучером парой лоша­дей отвезли ее сыновей, двух студентов и одного гимназиста последнего класса, в имение ее сестры и благополучно вернулись. Все это было очень во время, так как через два дня к станции Голутвин без гудков подошел поезд с карательной экспе­ди­цией части Семеновского полка во главе с генералом Риманом. Сейчас на зда­нии вокзала станции Голутвин прибита доска, на которой обозначена дата при­бы­тия экспедиции.

Прибывшие каратели знали о вожаке стачки завода Сапожкове, но, видимо, настоящей фотографии его не имели, так  как один Семеновский солдат встретил самого Сапожкова в Митяевской слободе, где он жил. Солдат не узнал его и спро­сил, где живут Сапожковы. Не знаю, что ему ответил Александр, но сам после раз­говора бросился в город и просидел в семье своих товарищей, которых мой брат увез из города. Ночью через забор в саду он выбрался на заднюю улицу, убежал из города и переправился за границу, жил во Франции, в первую мировую войну воевал во французских войсках и был убит. Он был коммунист. Сидение его днем в семье товарищей было рискованным, можно было ждать обыска у них, он и был, к счастью на другой день после его бегства. За него пострадал его брат 14 летний гимназист, его расстреляли вместе с начальником станции Голутвин и еще тремя революционерами. Их вывели за вокзал к нефтяным бакам, там расстреляли и на месте зарыли. В двадцатые годы тела их выкопали, положили в гроба и привезли в город, на площади зарыли и поставили колонну, огородили оградой, здесь делается трибуна в Октябрьские и Майские дни. Вещи, изъятые из карманов рас­стре­лянных, помещены в музее, там и бутылка водки, и часы, и записные книжки, и носовые платки. Сестра расстрелянного Сапожкова пошла в заводскую церковь и просила священника отслужить панихиду, но он отказался, так велик был страх перед революцией. Газеты не выходили, но до нас доходили слухи о боях в Мос­кве на Красной Пресне.

Из истории мы знаем, что революция была подавлена, но память об этих пол­ных возбуждения днях осталась на всю жизнь. Начались годы реакции. В гим­назии у нас пострадала учительница русского языка, она была уволена и ее выс­ла­ли из Коломны. К какой партии она принадлежала, не знаю, возможно, тоже была коммунистка. На ее место приехала другая, она как-то сразу обратила внимание на меня, на мое умение хорошо читать стихи, и она стала заниматься со мной, и на каждом утреннике я выступала на сцене. Так, в юбилей Полтавской битвы я чи­тала начало Медного всадника Пушкина, а на Гоголевском юбилее отрывок из Мертвых душ, Русь. Перед утренником была отслужена панихида. К сожалению, не сохранилось фото, где я снята, стоящей между начальницей и директором муж­ской гимназии в первом ряду зала, видны мои косы и начальница держит ме­ня за руку.

Сестра была старше меня на четыре года, она была серьезная, и время шло, она уже кончала и окончила гимназию блестяще, с золотой медалью. Отец про­дол­жал оставаться при своем мнении, что дочерям надо продолжать образование, он говорил матери, что дети не поблагодарят родителей за вещественное при­даное, а всегда будут благодарны за вечное приданое – образование. Он был прав, это показало будущее — вещественное приданое пропало, а  вечное дало воз­мож­ность учить, а моей сестре, рано овдовевшей с двумя детьми 8 и 6 лет, дало возможность их воспитать и дать им высшее образование. На них она получала пен­сию, но вместе с тем благодаря своему образованию имела много уроков. Готовя на кухне обед, она в тоже время диктовала ученику. Училась в то же время и сама и постигла настолько английский язык, что могла тоже давать уроки.

Мать оставалась при своем мнении, и без ее ведома сестра послала в Моск­ву на имя директора Московских Высших женских курсов прошение о приеме. В начале осени получила ответ, что она принята. В это время в Коломне внезапно умер известный зубной врач. Его жена имела высшее образование, и ее немед­ленно приняли в гимназию учительницей математики в старших классах с окла­дом в 200 р. Это были большие деньги в то время, и она могла жить с тремя деть­ми. Этот случай подействовал на маму, и она сдалась, поехала вместе с отцом в Москву нанимать для дочери комнату, никаких общежитий тогда не было.

Когда они уехали в Москву, я ликовала, я была уверена, что меня-то теперь никто не задержит, и я буду учиться в Москве.  В отличие от сестры я была очень жи­вой, веселой, но никогда не подходила к зеркалу, считала себя очень некра­сивой, третий из моих братьев уверил меня, что у меня бычьи глаза.

По обычаям того времени шили новые платья старшей, а младшая должна была донашивать то, что уже не годилось старшей. Я очень любила хорошо одеть­ся и переживала, что у меня нет хороших платьев, как у сестры. В раздражении я открывала шкаф и начинала мять в руках ее платья. Впоследствии, когда у стар­шего брата появились две дочери, я требовала от их матери, чтобы она шила им пусть недорогие, но одинаковые платья. Чтобы не вызывать раздражения у млад­шей.

Опасения матери все же оправдались. Когда сестра приезжала из Москвы к Рождеству, никто ничего не заметил, но когда она приехала к Пасхе, было уже видно, что она потеряла веру. Но как-никак, а говеть было нужно, отказаться от этого было нельзя, и, видимо, она сказала на исповеди нашему приходскому свя­щеннику о. Валериану Цветкову, что  она потеряла веру. Он очень долго с ней го­во­рил и убедил ее. После до самой смерти она была очень верующим человеком, и муж ей говорил, что она и его сделала верующим.

О. Валериан был незаурядным священником. В городе нашем было много ста­рообрядцев, они имели свою небольшую деревянную церковь, причем,  когда ми­мо нее проносили икону преп. Сергия с крестным ходом в Семик, колокола этой церкви звонили также  как и на наших церквах. Были в городе и безпоповцы. Отец Валериан устраивал обычно в кладбищенской церкви собеседования, споры со старообрядцами, потом он был переведен в Москву настоятелем в храм преп. Сергия в Рогожской, в первую мировую войну пошел на фронт полковым священ­ни­ком, в начале революции вернулся больным, потерял очки, сохранил только на нательном кресте Св. Дары и вскоре умер.

Несмотря на то, что я считала себя очень некрасивой, у меня было много уха­жеров гимназистов и учителей. В старших классах нашей гимназии пре­по­да­вателями были учителя. Один из них, человек женатый, очень усердно ухаживал за мной, бывал у нас и один раз ко дню моего рождения послал в Москву человека, который привез оттуда корзину живых цветов и  несколько отдельных горшочков. Это были азалии и другии пахучие цветы, на ночь приходилось выносить их из моей комнаты, так как сильным запахом можно было отравиться. Был это январь и, конечно, этот подарок стоил немалых денег. Матери моей это очень не нра­ви­лось, но я была последняя любимица отца, и мне все разрешалось. Мой ухажер уве­рял меня, что у меня греческий профиль и все просил меня, чтобы я сфо­то­графировалась в профиль. Я ни на что не обращала внимания, мне все было нипо­чем, ухаживания мне нравились, но кончилось оно большой для меня непри­ят­но­стью и переживанием.

Время шло, и я была уже в седьмом классе. Нас, учениц, возили на экс­кур­сию на Коломенский завод, и на меня особенно сильное впечатление произвела мастерская на самом берегу Москвы-реки при впадении ее в Оку. Пароходы, за­кон­ченные в мастерской, спускались прямо на воду Оки.  Впоследствии, когда я жила уже в Москве, с удовлетворением читала я на досточках трамвайных ваго­нов надписи, что они построены на Коломенском машинно-строительном заводе.

Женская гимназия того времени в отличие от мужской не давала аттестата зрелости, также как Высшие женские курсы в Москве и Петрограде не имели права на государственные экзамены. Седьмой класс женской гимназии был вы­пус­к­ным, а восьмой уже специальный, педагогический. Он готовил учительниц на­чаль­ных школ.

Ответ из Москвы задерживался,  а начальница гимназии нервничала, не зная, буду ли я учиться в вось­мом классе. Отец несколько раз ходил к ней объясняться и уверял ее, что если меня не примут на курсы, конкурс был неизвестен, то я сумею догнать пропущен­ные уроки. Занятия в гимназии начинались на другой день после Успения, а ответ из Москвы я получила около 1-го сентября. К моей великой радости я была при­нята на Историко-Филологический факультет, занятия оттягивались до 1-го октября.

Дело в том, что к этому времени должна была закончиться постройка соб­ственного здания курсов на Девичьем поле, до этого курсы не имели своего зда­ния и администрация принуждена была снимать залы Политехнического музея и для вечерних занятий здание в Мерзляковском переулке. Здание на Девичьем поле ректор нашего факультета в своей речи на его открытии назвал дворцом женской науки и прибавил, что он выстроен на наши деньги. Правительство дало очень небольшую сумму, а директор,  известный профессор Чаплыгин сэкономил деньги на постройку из сумм, вносимых как плата за обучение – оно стоило 100 рублей в год. Здание действительно было дворцам. Оно за красоту получило вторую премию, первую получил дом Шаляпина на Новинском бульваре.

Когда я поступила, был 1912-13 учебный год. В университете произошел какой-то скандал между профессурой и администрацией. Профессура предъявила ультиматум, он не был удовлетворен, и они ушли, читали лекции только у нас на курсах.

Сестра моя жила с нами, мной и двоюродной сестрой, только один год, она уже кончала и кандидатское сочинение писала дома. Я очутилась в необычной для меня обстановке, свобода в обучении после гимназии поражала. Мы могли ходить на лекции, могли и не ходить. И не ходили к тем профессорам, которые чи­тали неважно, зато на лекции известных профессоров занимали места запис­кА­ми с утра. Это были лекции ученика Ключевского – проф. Кизеветтера по исто­рии и проф. Сакулина по русской литературе. Большая аудитория, вмещающая 5 тысяч человек бывала полна, так как на лекции этих профессоров к нам прихо­дили и медички, и математички.

Предметов было много: психология, логика, философия, латынь, один из славянских языков по выбору (польский, болгарский, сербский, старославянский), языковедение и письменная транскрип­ция, славяноведение, история славянских литератур,  история русская и ино­стран­ная по одному курсу, и литература русская, древняя и новая, и литература иностранная – два курса. Ежегодно по одному реферату: по народной словесности, иностранной литературе и русской – древ­ней и новой. После сдачи всех экзаменов  — кандидатское сочинение по своему вы­бо­ру.

Велись уже хлопоты о разрешении Курсам государственных экзаменов, о том, чтобы женские Курсы приравняли к университету. Я увлекалась латынью. Латынь преподавалась три года. Вел занятия два года преподаватель одной из мос­ковских классических гимназий Гвоздев. Он очень умело вел занятия. Мы пе­ре­водили Цезаря и Цицерона, конечно, изучали и грамматику. Я увлекалась Ци­це­роном, его ораторский талант так чувствовался в его речах. На всех занятиях я отвечала, это было добровольно, читал и переводил, кто хотел. Приходя в ауди­торию, преподаватель говорил: «Читайте, пожалуйста», фамилии не называл. Я всегда читала и переводила первая и, конечно, он меня признал и на экзамене спро­сил какой-то пустяк и поставил «весьма удовлетворительно». Вторая отметка была «удовлетворительно» и если слушательница получала ее по двум или трем пред­метам, то по окончании получала диплом не 1-ой, а 2-ой степени. Этого, ко­нечно, не хотелось. Третий год латынь читал профессор Покровский, это были ком­ментарии к латинским лирикам-стихотворцам Катуллу и Тибуллу. Тибулл читался легко, он писал гекзаметром – размером Гомера, а Катулл был труден, каждое его стихотворение имело разный размер, там были  и хромые ямбы и соче­тание разных размеров, так что они очень трудно давались, чтобы прочитать их с рифмой. Я очень любила стихи и, готовясь к экзаменам, добилась, что все стихи Катулла могла прочитать как стихотворения с рифмой.

На лекции я ходила и всегда садилась на одно и то же место. Когда пришла на экзамен, то другие студентки удивлялись, как я могла освоить чтение таких трудных стихов. Профессор был, видимо, не в духе. Говорили, будто он второй раз женился, ведь ученики всегда очень любят знать о жизни своих преподавателей. Я записана была четвертой, записывались мы сами после того, как профессора объявляли сроки — числа, в которые они будут принимать экзамены. Профессор дал мне стихотворение, я прочитала и перевела. Тогда он взял из него одно слово и спросил меня историю этого слова. Я ответила, что не знаю, и знать мне было неоткуда, в его комментариях к этому стихотворению ничего подобного не было. Профессор сказал мне, что не может поставить мне весьма удовлетворительно. Я с раздражением сказала: «Тогда ставьте удовлетворительно», на что он мне отве­тил, что это будет несправедливо, так как я великолепно читаю, перевожу да и на лекции ходила постоянно, он даже помнит, на каком месте я сидела. Он сказал, что мне не надо ждать следующей сессии, а надо прийти на какой-нибудь неделе, когда он после своей лекции экзаменует кончающих, и мы поговорим, и все уладится. Я ушла раздраженной и не шла больше месяца.

Наконец, меня вызвали на похороны дяди, брата моего отца, и я пошла перед поездом к Покровскому. Попросила пришедших тоже экзаменоваться раз­решить мне отвечать первой, так как я спешила на поезд, они разрешили. В ко­ридоре я встретила профессора, и он сразу же назвал мою фамилию, дал сти­хотворение, не дал дочитать до конца, не спросил перевода, а взял одно слово и спросил его значение. История и значение — две вещи разные. Я сказала, и он по­ставил мне весьма удовлетворительно, прибавив при этом, что я великолепно читаю и прекрасно перевожу. Уходя, я решила, что ему хотелось еще раз на меня посмотреть. Как это ни странно, но видимо, это было так. После революции этот Покровский составлял список своих товарищей профессоров, которые должны были быть высланы за границу. Как видно, человек он был не совсем хороший.

Жизнь в Москве была для меня нова и интересна. За год до приезда в Москву учиться, родители отпускали меня посмотреть Москву. Я ее не знала, меня провозили через нее родители, когда ездили на богомолье в Лавру преп. Сергия. Первый раз меня возили туда, когда мне было 8 лет. Теперь уже ученицей 7-го класса гимназии поехала я одна в Москву. Там в это время учились и жили мои брат и сестра. Они меня встречали и постарались за несколько дней показать достопримечательности Москвы. Мы были в храме Христа Спасителя, во всех со­борах Кремля, в Чудовом и Вознесенском монастыре, который был расположен около Спасских ворот Кремля. Соборы и Чудов монастырь были открыты целый день, закрывались только после вечерни, если не было Всенощного бдения. На ра­ке святых мощей свят. Алексия в Чудовом монастыре в ногах стояла метали­ческая тарелка, на которую приходящие клали деньги. Меня поразило, что сколько бы ни положил на тарелку пришедший, дежурный иеромонах, сидевший в нише в голо­вах раки, вставал и начинал служить молебен Святителю.

В Архангельском соборе были похоронены московские цари, а в Воскресенском, женском – царицы. В Архангельском соборе справа от солеи было небольшое надгробие, это гроб убитого в Угличе царевича Дмитрия. В ногах на стене висела его окровавленная рубашка, теперь ее нет. Осматривали мы и царь-колокол и царь-пушку. Лазали на Ивановскую колокольню, с высоты ее осмат­ривали Москву. Посмотрели и на большой колокол колокольни, в который зво­ни­ли всего два раза в год – на именины царя 6-го декабря и в Пасху, когда ночью все храмы Москвы ждали удара этого колокола, и тогда начинался звон сорока сороков Москвы.

Были мы и в Кремле, к сожалению, жилые комнаты царей были закрыты. Кто в них бывал, говорили, что они небольшие и в них масса икон. Мы же ос­мотрели Грановитую палату и Георгиевский, и Андреевский залы дворца. В этих залах стояли длинные столы, на них были разложены короны всех царей и цариц. Каждый царь к коронации делал себе новую корону и такую же для царицы. Они очень красивы, усыпаны драгоценными камнями, изумрудами и другими. На столах стояло и много красивых золоченых блюд с эмалью, видимо, на этих блюдах царям подносили хлеб, соль в тех городах, где они бывали. Все это я осматривала за год до приезда в Москву жить и учиться.

Дома мы были воспитаны так, что каждое воскресенье а тем более в боль­шие праздники, бывали у всенощной и утром у Литургии. В первое воскре­сенье в Москве сестра повела меня к поздней Литургии в храм Христа Спасителя. Она знала, что там каждое воскресенье архиерейская служба. Служили по очереди московские викарные епископы, их было тогда четыре – Серпуховской Анастасий, Дмитровский Трифон, Можайский Василий, Верейский Димитрий. Митропо­литом Московским в то время был Владимир. Архиерейская служба меня инте­ресовала, я ее совсем не знала, так как архиереи в Коломне почти не бывали. В мои гимназические годы один раз приезжал владыка Анастасий и шел в Семик с Крестным ходом, и когда я была в 7-ом классе, приезжал митрополит Владимир. Нас водили в собор, но мы ничего не видали, так как народа было очень много.

Почти каждое воскресенье я стала ходить в храм Христа Спасителя. И храм и служба производили сильное впечатление. Очень хорошо пел хор, почему-то назы­вался он Чудовским, пели на два клироса без женщин, в кафтанах, по воскре­сеньям в красных, а в большие праздники в серебристых. Протодиакон был с хо­ро­шим басом, Дзиховский.

Храм производил сильное впечатление соединением белого и серого мрамора и живописью знаменитого художника Васнецова. Над главным входом в храм была надпись золотыми буквами: «Не нам, не нам, но Имени Твоему». В этот вход входил архиерей, а молящиеся входили в боковой вход. Стены храма были серого мрамора, а алтарь был круглым, как часовня из белого мрамора. По верху часовни было чудное кружево из белого мрамора. На клиросах в нишах были изображения поклонения волхвов с одной стороны и поклонения пастухов с другой. В вышине в куполе было изображение Господа Саваофа Васнецова, причем один палец руки был больше аршина. На хорах были два придела свят. Николая и св. благоверного князя Александра Невского. Там хранились все знамена, взятые у французов в 1812 году, а стены были исписаны фамилиями погибших в этой войне, причем не только генералов и офицеров, но и простых солдат.

Я любила бывать в храме Христа Спасителя не только в воскресенья, но и в царские дни, когда там была торжественная архиерейская служба, приезжал градоначальник, генералитет и придворные дамы, фрейлины, жившие в Москве. Там же была последняя служба и проводы митрополита Владимира, который пере­водился в Петербург, но продержаться там долго не мог, так как не мог вытерпеть вмешательства Распутина в церковные дела, в назначение архиереев. Он был переведен в Киев, где в начале революции погиб. На его место приехал митрополит Макарий.

В Успенском соборе не было по воскресеньям архиерейской службы, слу­жил обычно протопресвитер, пел синодальный хор под управлением Данилина. В праздники Святителей Московских  в соборе служил митрополит, в Воздвижение воздвигал крест один из викариев, также в Великий Четверг совер­шал таинство Елеосвящения в 8 часов утра, в храме Христа Спасителя в этот день после литургии митрополит совершал омовение ног.

В Успенском соборе было шесть пар священнослужителей, все имеющие бас. Ежедневно, кроме Литургии, совершалась Вечерня, которую служила одна пара, а остальные пели на середине церкви. Зимой всенощных бдений не было под праздники. Как обычно, днем совершалась вечерня, а в 2 часа ночи утреня, которую пел синодальный хор, но только взрослые, мальчиков не будили.

Протодиакон Розов не только имел чудный бас, но был и очень рели­ги­озным человеком. Он приходил в храм за час до службы, ходил по собору молился, прикладывался к святым мощам иконы Владимирской Богоматери, храмовому образу Успения. Мне, как будто, и сейчас слышится его проникновенный голос перед началом Литургии: «Помолися о нас, преосвященнейший владыко!»

Когда началось обновленческое движение, обновленцы звали его к себе, но он наотрез отказался, и в последний год своей жизни жил в большой бедности, время было тяжелое, голодное. Когда он умер, его почитатели нашли какого-то православного архиерея, жившего в Москве на покое, и просили его отпеть протодьякона. Гроб был вынесен в храм Большого Вознесения на Никитской, где венчали Пушкина.

Мне рассказывал один мой знакомый, который вечером был в храме, когда служили Парастас. Храм был полон народа. Служба уже шла, когда через толпу пробирался к алтарю человек в штатском, причем люди, мимо которых он проходил, давали ему пинки или в бок, или в спину. Знакомый мой удивился и спросил соседку, кто это. Она удивилась и сказала: «Да разве вы не знаете, это обновленческий митрополит Александр Введенский». Ко гробу вместе с духовен­ством он не решился выйти, но когда служба закончилась, народ не расходился, видимо, ждал его выхода. Он пребыл довольно долго в алтаре, а когда увидел подходящий трамвай, остановка была около храма, он быстро выбежал, вскочил в трамвай и уехал, на другой день на погребение он уже не решился приехать.

Протодьякон Розов имел такую внушительную фигуру, что усадиться вместе с протопресвитером Любимовым на извозчичьей пролетке не мог, они ездили на отдельных извозчиках на Воздвиженку, где был дом Успенского собора, и там жило его духовенство. Протопресвитер Любимов имел по размерам не меньшую фигуру, чем Розов.

В один из царских дней мы с сестрой были на Литургии в храме Христа Спасителя. Когда духовенство вышло на середину на торжественный молебен, сестра обратила мое внимание на небольшого роста архимандрита с низко на лоб надетой митрой, он как-то выделялся среди других. Подошел Великий Пост, и поскольку мы были свободны, хотели — посещали лекции, а могли и не ходить, я в среду на первой неделе Поста пошла в Кремль в Чудов монастырь. Прежде­освященную Литургию совершал этот небольшого роста архимандрит. Я обратила внимание, что по окончании службы народ не расходился, а когда архимандрит вышел, все пошли к нему под благословение. Многие с ним что-то говорили. Это был наместник Чудова монастыря архимандрит Арсений. О нем я слышала еще на родине в Коломне. Моя двоюродная тетка ездила к нему за советами, а тетки, сестры моей матери, старые девы, говорили мне, что поскольку Великий Пост я буду в Москве, мне надо было бы постараться поговеть у него.

Впоследствии, уже архиереем владыка­ Арсений писал в своих воспоми­на­ниях, что он был третьим младшим сыном своего отца, протоиерея города Сум Харьковской губернии. Старший его брат был священником, а второй – учителем. Он окончил Харьковскую семинарию и работал делопроизводителем в епар­хиальном управлении. Отец его заболел, врачи не надеялись на его выздо­ровление, и прихожане просили Александра принять приход, подобрали ему и невесту. Когда он учился в семинарии, как самый маленький стоял в первом ряду, и когда в семинарию приехал архиепископ Харьковский, он положил ему на голову руку и сказал: «Вот, самый маленький, а будет архиереем».

Оказавшись в тяжелом положении в связи с болезнью отца, Александр написал о. Иоанну Кронштадтскому, прося его совета. О. Иоанн ответил теле­граммой, в которой пожелал больному отцу здоровья, а сын должен быть монахом. После этого отец его жил еще шесть лет, а он возбудил ходатайство о постриге, который ему был разрешен, но с обязательным поступлением в ака­демию. Поехал он в Москву, никогда он в ней не был и, конечно, прежде чем ехать в Сергиево (теперь Загорск) держать экзамены, он пошел в Кремль и Чудов монастырь. Он писал в своих воспоминаниях, что когда подошел к раке св. мощей свят. Алексия, его осиял свет от этих мощей, и по всему телу разлилась теплота. Он поехал в Академию, и когда подъехал на извозчике к зданию Академии, ка­кой-то старичок помог ему снять чемодан и понес в здание. Это оказался профессор Голубинский, которого он увидел среди экзаменаторов.

Не знаю, студентом какого курса поехал он в Сумской монастырь, чтобы принять постриг. Игумен монастыря был очень строгий, и особенно строго он относился к студентам. После пострига, перед которым Александр провел бес­сонную, полную всяких мыслей ночь, и только звук большого колокола, возвещающего о постриге, как бы отрезвил его, и он пошел бодро в храм. После пострига ночью в храме, на него напали насекомые, и он с трудом провел эту свою первую монашескую ночь. Потом распоряжением игумена ему дали совершенно сырую келью, он открывал окно и ложился на подоконник, дышать в келье было невозможно. Сосед его, старый монах, говорил, что не один из жителей этой кельи умер. Он поддерживал молодого монаха, приносил ему для подкрепления какао.

Несмотря на такое испытание, молодой монах ни разу не пожалел, что принял постриг. Лето провел он в монастыре, а потом вернулся в Академию, чтобы продолжать образование. После окончания Академии он сразу же был назначен наместником Московского Чудова монастыря с возведением в сан архимандрита. Настоятелем монастыря считался московский митрополит.

В воскресенье около 14 октября в Москве был установлен Крестный ход вокруг Кремля. Выходил он из Успенского собора и туда же возвращался. Воз­главлял его обычно Серпуховской владыка Анастасий, шел Крестный ход вокруг Кремля час, и  в это время служился  благодарственный молебен, который закан­чивался в Успенском соборе последней молитвой и пением «Тебя, Бога, хвалим». Какого композитора пел эту дивную песнь Синодальный хор? Но напев был чудный, и больше я его нигде не слышала.

Подошел Великий Пост моего первого года в Москве. Надо было говеть, а на душе была тяжесть в связи с переживаниями еще в Коломне, надо было снять эту тяжесть. Пойти и рассказать о. Арсению обо всем я не могла, я ему написала. Он догадался, что это я, и когда после Литургии я подходила к нему под благословение, он сказал, чтобы я к нему зашла. Принимал он в Митрополичьих покоях. Он спросил, я ли ему это написала, и сказал, что мне надо причаститься, забыть, что было, начать как бы новую жизнь и ходить в Чудов монастырь, так как святитель Алексий мой покровитель, он не оставит меня всю мою жизнь. Мне странно было слушать эти слова, я считала своим покровителем преп. Сергия, но потом как-то сердцем почувствовала, что преподобный передал меня води­тель­ству Великого Московского Святителя. Я стала ходить к службам в  Чудов мона­стырь. Вначале длинные уставные богослужения, особенно вечерние, утомляли, но потом я привыкла и полюбила их.

В Коломне во всех храмах, исключая [храмы] женского монастыря, никогда не читались каноны за Всенощными бдениями, пелись только ирмосы, в Чудове же вычитывались обе кафизмы и читались положенные каноны, но без повто­рений одних и тех же тропарей. В кафизмы обычно сидели прямо на полу, хотя он был чугунный, но всегда теплый. Особенное впечатление производило пение первый раз под праздник Введения во храм Б. М. «Христос рождается» посреди церкви у иконы праздника обоими хорами клироса. После этого пения начиналось прикладывание к праздничной иконе. Не знаю точно, сколько в то время было монахов в Чудовом монастыре, но думаю, что немного, не хватало певчих, и руководство монастыря нанимало для пополнения хоров. Пели хорошо, очень хорош был канонарх с чудным тенором, в середине стихир оба клироса во главе с наместником сходили на середину храма, там уже пели стихиры на сти­ховне. Очень хорошо было исполнение «Блажен муж» и «Хвалите имя Господне», которые начинал басом иеродиакон, а хор вторил.

Чудов монастырь расположен был углом против храма 12-ти апостолов, в котором производилось мироварение, а также совершалось наречение вновь поставляемых епископов. Монастырь имел красный цвет, наличники на окнах были белые, во входе на паперти стояли колонны. В нижнем этаже налево была лавочка, где торговали иконами, акафистами, крестиками и поминаньями. Направо была лестница, ведущая в Алексеевский придел храма. Во дворе Чудова монастыря на земле, подаренной исцеленной ханшей, святитель построил храм во имя Чуда Архистратига Михаила, поскольку Тайдула была не только слепой, но и ненормальной, а великий Архистратиг — Победитель злого духа. Храм был летний, в нем по его завету и был похоронен святитель около алтаря. В это помещение пускали всех, чтобы посмотреть место, где был гроб Святителя. Под храмом было подземелье, куда поляки, овладевшие Кремлем, в смутное время посадили святителя Ермогена. После его прославления там был устроен храм его имени.

В какое время был построен большой красный Алексеевский храм, не знаю. К нему с правой стороны примыкал Николаевский дворец, назывался он [так], думаю, потому, что построен был при царе Николае, но не последнем, а первом. Алексеевский придел имел массивные царские врата из чистого серебра, местные иконы, во весь рост Спаситель и Богоматерь очень хорошего письма, но без риз. Рака с мощами святителя Алексия отделяла Алексеевский придел от Благо­ве­щенского, ко святым мощам можно было подойти с той и другой стороны. Против раки на другой стороне были двери в Николаевский дворец. В дни праздников святителя эти двери отворялись, в них стояла великая княгиня Елизавета Федоровна.

В Благовещенский придел, вернее, в трапезную перед ним, вела полу­круг­лая дверь, собственно двери то не было, а только проход. В трапезной Благовещенского придела помещалась чтимая икона Святителя Николая, перед которой каждый четверг после поздней Литургии совершался молебен с ака­фистом, возглавлял его всегда о. наместник. По субботам также после поздней Литургии совершался молебен с акафистом святителю Алексию у Его святых мощей. В трапезной Благовещенского придела находились и иконы Ангелов Святителя: священномученика Елевферия и святого Алексия, человека Божия. Его праздник праздновался всегда торжественно. Он всегда был Великим Постом. Накануне совершалось всенощное бдение с чтением акафистов пополам Алексею, человеку Божьему и Свят. Алексию. На другой день, если он не был субботой или воскресеньем, совершалась Преждеосвященная Литургия, а после нее молебен святым Алексию, человеку Божьему и Святителю Алексию, прочитывалась и вторая половина акафистов.

Из трапезной Благовещенского придела была дверь, ведущая на галерею, по ней можно было пройти в покои наместника и кельи монахов. В покоях на­местника была небольшая домовая церковь во имя Свят. Иоасафа Белгородского. Она была вся голубая, а небольшое паникадило было увешено пасхальными красивыми фарфоровыми яйцами, видимо, дарами почитателей наместника. Из Алексеевского придела дверь вела на лестницу вниз к выходу, а справа от этой лестницы был проход к дверям в Митрополичьи покои. Вправо от их дверей был вход в храм св. апостола Андрея Первозванного. Он был как бы домовым храмом митрополичьев покоев. В этом храме довольно порядочное время стоял металлический гроб с останками великого князя Сергея Александровича, который был убит бомбой на площади против входа в  Чудов монастырь. Он ехал в карете. Тело его было разорвано на куски и собиралось по частям.

В нижнем этаже Николаевского дворца с входом у ворот Чудова монастыря была устроена церковь во имя преп. Сергия Радонежского, там поместили гроб и сделали надгробие. Великим Постом, начиная со второй недели наместник по средам служил там Преждеосвященную Литургию. Мне, привыкшей дома говеть один раз в год, странно было слышать, как о. наместник [говорил] с амвона и писал в журнале, что верующие должны причащаться каждый пост три раза на первой, четвертой и Страстной и вообще стараться причащаться каждый месяц.

Год только знала я о. наместника архимандритом. Через год преосв. Анастасий был возведен в сан архиепископа и переведен в Холм, а на его место Серпуховским епископом викарным Московского митрополита постановлено быть наместнику Чудова монастыря архимандриту Арсению. Наречение было в храме 12-ти апостолов, а хиротония в виду особого почитания отцом  Арсением Святителя Алексия, назначена была в Чудовом монастыре, где и состоялась 8 июня 1914 года.

Серпуховские епископы имели жительство в Московском Даниловом мо­настыре, но новопоставленный Владыка Арсений оставлен был и на жи­тель­ство в Чудовом монастыре. Наместником назначен был его любимый ученик архи­мандрит Серафим Звездинский. Хиротонию Владыки Арсения возглавлял ми­тро­полит Макарий, какие были архиереи еще – не помню.

В дни праздников Свят. Алексия в Чудовом монастыре всегда служил ми­трополит с протодиаконом Розовым. На Литургии за малым Входом протодиакон высоко нес святыню Чудова монастыря, Св. Евангелие, написанное рукой самого святителя. Оно небольшое, обложено было в жемчужный переплет с дра­го­ценными камнями. Владыка Арсений рассказывал, что когда в монастырь при­ехал о. Иоанн Кронштадтский, он с благоговением раскрыл это Евангелие и целовал строки, написанные святителем Алексием.

Мы, духовные дети Владыки Арсения, были очень взволнованы, что он распределил нас между иеромонахами Чудова монастыря, а сам отказывался исповедовать нас. Так продолжалось до Великого поста, а на первой его неделе Владыка устроил в четверг свою первую общую исповедь, после нее каждый подходил за разрешением и мог сказать еще, что хотел. Оказалось, что духовный отец и старец Владыки настоятель Зосимовой пустыни игумен Герман не благословил Владыку оставлять свою паству, своих духовных детей, и не  отгонять от себя тех, кто хотел получить совет. Мы были рады, только изредка Владыка уезжал к своему духовному отцу и возвращался оттуда каким-то особенным.

            Постом служб было много. По четвергам, начиная со второй недели были Пассии с поучением о. архимандрита Серафима. Говорил он замечательно, это был современный Златоуст. По пятницам были заупокойные службы, а в пятницу пятой – Похвала [Богородицы]. Весь храм сиял голубым светом, голубые были покровы на раке Святителя, голубые были одежды на аналоях и голубые облачения на духовенстве. Акафист Богоматери пелся попеременно духовенством и хором. Впечатление было сильное, хотелось бывать на службах в Чудовом монастыре, но надо было и учиться, приходилось как-то совмещать все это и не отставать в ученье. 

Каждый год осенью в один из царских дней я ездила в Лавру Преподобного Сергия. Один раз, стоя там после Литургии на коленях у раки Преподобного и читая ему акафист, я увидела студента академии, подходящего ко мне. Это оказался земляк, сын священника той церкви, которая была рядом с нашим домом в Коломне. Он взял с меня слово, что я приду к нему в общежитие, когда окончу  читать акафист. Я пришла, он познакомил меня с товарищем. Они угостили меня обедом, проводили в Вифанию и к Черниговской на могилу  стар­ца Варнавы, а потом на вокзал к поезду на Москву. Недели через две я получила письмо от этого товарища моего земляка. Он приглашал меня в Епархиальный дом на лекцию тогда еще архимандрита Иллариона. Не помню уже темы лекции, но, вообще, о. архимандрит говорил очень хорошо. 

Весной, когда кончались лекции, мы не жили в Москве, не хотелось платить за комнату, и мы уезжали домой, а приезжали только на экзамены. Тогда поезд до Коломны шел три часа, а теперь электричка идет полтора. Весной этого года я дома готовилась к экзаменам. Шла уже первая мировая война, и мои два брата, как прапорщики запаса, были призваны в первые же дни.

Из верхнего этажа нашего дома я увидела, что к дому священника, который был напротив, на извозчике подъехал этот товарищ сына священника по духовной академии. Потом я увидела, что он идет через ограду к нашему дому. Я его встретила. Оказывается, он окончил академию и собирался быть священни­ком, на войну ему было нельзя идти, так как убивший человека не может быть свя­щенником. Ему надо было перед рукоположением жениться, и он остановил свой выбор на мне. Я была поражена, так было это неожиданно, но ему твердо ска­зала, что это невозможно, до окончания курсов я не могу думать об устройстве своей дальнейшей жизни. Он сказал, что даст мне возможность и после заму­же­ст­ва закончить образование и получить диплом. Я знала, как трудно для замужней женщины учиться, да к тому же могли появиться дети. Я сказала, что отказы­ваюсь от его предложения. Он с грустью сказал: «неужели наши дороги рас­ходятся?». Я это подтвердила, и он простился и уехал. После, несколько лет спустя, один бухгалтер, живший некоторое время в Иваново, говорил мне, что знал его там как уважаемого и любимого прихожанами священника. У него была матушка и трое детей.

Через два года моего учения в Москве ко мне приехала моя подруга, с кото­рой я сидела на одной парте со второго класса гимназии. У нее был средний атте­стат и сразу поступить на Курсы она не могла. Она прошла восьмой класс, потом вы­держала экзамен при мужской гимназии на аттестат зрелости и тогда была при­нята на физико-математический факультет  Курсов. Она стала ходить со мной в Чудов, жили мы на Зубовском бульваре, но ходили в Кремль пешком, на трам­вай не хватало денег, хотелось немного скопить, чтобы иметь возможность схо­дить в театр. Это было время великих артистов Шаляпина, Собинова, Неждановой, Демаева, Качалова, Рыжова. Всех их я видела и слышала. Борис Годунов в исполнении Шаляпина оставил неотразимое впечатление. Сцена последняя, смерти Бориса, потрясающа. «В монахи царь идет!» — восклицает Борис шепотом, но весь Большой театр слышит эти слова.

Как-то Владыка Арсений спросил меня, с кем я живу. Я ответила, что живу с подругой. Он спросил, ходит ли она в Чудов и, когда я ответила утвердительно, он спросил, где она стоит. Он знал всех по местам, на которых стояли богомольцы во время службы. Когда я сказала, где она стоит, он сказал, чтобы я привела ее к не­му. Она моя ровесница, теперь пенсионерка, была учительницей физики и химии в Коломне, в средней школе. Она очень меня любит и до сих пор благодарит, что я привела ее к Святителю Алексию и к духовному отцу Владыке Арсению.

            С самого поступления моего на Курсы велись хлопоты о разрешении Курсам иметь государственные экзамены, т.е. чтобы они были приравнены к Университету. Хлопотал директор Курсов, и к министру Просвещения Игнатьеву ездили слушательницы, им на дорогу мы деньги собирали. Сначала они получили ответ, что разрешить вообще государственные экзамены Курсам нельзя, можно только дать индивидуальное разрешение, и слушательница должна держать экзамены государственные при Университете. Мы все написали заявления, и наши представительницы повезли в Петербург в Министерство Просвещения целые мешки этих заявления. Не знаю, что или кто посодействовал в Петербурге, но только в конце концов наши Курсы были приравнены к Университету и получили право на государственные экзамены. Моя сестра окончила Курсы по старому и получила свидетельство об окончании, а я держала государственные экзамены, получила диплом первой степени, а кроме этого выдержала экзамены по специальным предметам на звание учительницы средних учебных заведений.

Сроки государственных экзаменов были сокращены, так как началась революция, и меня старались не пустить из дома в Москву на экзамены. Ходили слухи, что в Москве идут бои. Я все же поехала. Трамваи не ходили, бои уже кончились, Кремль был взят. Но везде были следы бывших боев. Я шла пешком с Казанского вокзала на Девичье поле. По дороге я зашла к знакомым, они дали пропуск в Кремль, туда пускали только по пропускам. В Успенском Соборе был пробит купол и на амвоне валялись камни и щебенка. Снаряд попал и в угол Чудова монастыря, вдребезги  была разбита икона Святителя Алексия, висевшая в углу гостиной Митрополичьих покоев. В это же время в соседней комнате не толь­­ко не лопнуло стекло на большой иконе Богоматери, но даже не погасла го­рев­шая лампада.

В Чудове жило в то время много архиереев, приехавших на пред­по­ла­гавшийся Собор, жил и старец Алексий, который потом вынимал жребий из кан­ди­датов на восстановленный Собором Патриарший престол. Во время бомбежки Кремля все сидели в подземелье – храме Святителя Ермогена под храмом Чуда Архистратига Михаила во дворе монастыря. Туда же в одну из ночей перенесли и Св. мощи Святителя. Там я помолилась и приложилась к мощам, когда шла на экзамены на Девичье поле.

            Довольно трудно было часто посещать Чудов и учиться, но я все же училась, успешно выдержала все экзамены и готовилась к кандидатскому сочинению. Один из рефератов мы должны были писать по древней литературе. Я писала о Фео­досии Печерском и Сергии Радонежском, как двух представителях юга и запада России. Кандидатское [сочинение] я решила писать тоже по древней лите­ратуре и пошла к профессору. Он предложил мне расширить мой реферат, для этого надо будет поработать с рукописями. Профессор обещал дать мне пропуск в рукописный отдел Исторического музея, где работали профессора. Я испугалась и долго не шла к профессору, а потом пришла и взяла тему о Ниле Сорском. Боль­шую рецензию написал профессор на моем кандидатском сочинении, он отметил его положительные стороны и поставил весьма удовлетворительно. Когда я при­еха­ла в Москву после революции, я была уже готова к государ­ст­вен­ным экзаме­нам. Благополучно я их выдержала и получила диплом от 30 ноября 1917 г.

В праздник Введения во храм Б.М. была интронизация вновь избранного патриарха Тихона. Она была в Успенском Соборе, возглавлял митрополит Вла­димир, он вводил вновь поставленного патриарха в алтарь, где одели на него пат­риаршие одежды, и возвел его на Горнее место. К интронизации из пат­риар­шей риз­ницы достали облачение патриарха Филарета, отца царя Михаила Фео­доро­вича, оно все в оплечьях, на концах рукав было зашито драгоценными камнями, сверкали изумруды и рубины, наверное, оно было очень тяжелым. Одинаковое об­ла­чение было и протодьякона Розова. После богослужения в Успенском Соборе вновь поставленный Патриарх объехал Кремль и окропил его святой водой. Посе­лился он на Троицком  подворье.

До восстановления патриаршества митрополит был Московский и Коло­мен­ский, Коломна не имела своего архиерея. После восстановления патриар­шества некоторое время Коломенским епископом был Иоасаф, бывший Белго­род­ский, он приезжал вместе с патриархом Тихоном в Коломну по приглашению ра­бо­чих Коломенского завода. Мы с подругой бегали на вокзал, когда патриарх в отдельном вагоне проезжал через Коломну на станцию Голутвин, где при заводе была своя церковь. Преосв. Иоасаф сошел на станции Коломна, он на другой день служил Литургию в Коломенском Успенском соборе. Пока поезд стоял на станции Коломна, мы с подругой вошли в вагон патриарха и получили благословение. Он, благословляя нас, сказал: «а, коломенцы!». Его сопровождал Преосв. Владимир Белостокский и протодиакон Розов. На другой день мы пошли в Заводскую цер­ковь к Литургии, а Вечерню патриарх с обоими архиереями служил на площади перед собором. Многолетие, которое провозглашал Розов, было слышно за две ули­цы.

Епископ Иоасаф недолго был Коломенским, не знаю, куда его перевели, толь­ко в Коломну приехал епископ Сильвестр со своим протодиаконом. Он пос­мот­рел на разруху, на нетопленный собор, на отсутствие помещения, где можно было бы жить, побыл в Коломне неделю и уехал, чтобы уже не вернуться, видимо, он отказался от этой кафедры.

Когда я только еще приехала в Москву и начала ходить на архиерейские службы, я обратила внимание на архимандрита, пожилого уже, с  крестом архи­ман­­дрита на георгиевской  ленте. Он всегда служил старшим и начинал Литургию при архиерее. Это был архимандрит Феодосий, настоятель Златоустова мона­стыря на Мясницкой улице, благочинный всех Московских монастырей. Впо­следствии он приехал в Коломну епископом Коломенским. Он не имел ака­де­ми­чес­кого образования и говорил патриарху Тихону, что не может быть архи­е­реем, но патриарх ответил ему: «за послушание».

Он рассказывал мне потом, что не думал никогда быть в Москве. Он был уро­женцем Харьковской губернии, окончил Харьковскую семинарию, где и как был пострижен, не знаю, как-то не пришлось спросить, но в свое время игуменом был назначен настоятелем Крымского Георгиевского монастыря. Монастырь имел свои виноградники, и монахи увлекались вином. Новый игумен начал вводить строгости, и на него посыпались жалобы архиерею. Епископом Таври­ческим был Амвросий, он приехал раздраженный в монастырь и сразу сделал вы­говор игумену, что встреча ему была  сделана на верхней площадке. Монастырь был расположен на горах, на верхней и нижней площадках были храмы. Игумен ответил, что здесь, на верхней площадке, встречали и царя, когда он приезжал в монастырь. После службы архиепископ при народе и родных игумена делал ему выговор. Игумен сказал: «Я плохой игумен, благословите, Владыка, на покой», и сложил руки. Архиерей не благословил его, но сказал, чтобы он подал прошение, что он и сделал и получил назначение на жительство в Московский Покровский монастырь. Там жил он до начала Японской войны.

 Монастыри должны были дать в войска полковых священников. Конечно, игумен Феодосий был чужим человеком для Покровского монастыря, и его вклю­чили в списки. Так поехал он на театр военных действий и там в одном из сра­же­ний с крестом в руке остановил отступающих солдат и заставил их повернуть на врага, за что и получил Георгия. После войны он вернулся в Покровский монастырь.

В одно из воскресений он шел из храма в свою келью, к нему подошла женщина с мальчиком и попросила вернуться и отслужить молебен Святителю Алексию, пойти сейчас в Кремль она не может, а после пойдет, так как получила помощь от Святителя, когда мальчик болел. Он вернулся, отслужил молебен, а когда вернулся в келью, почта принесла ему распоряжение о назначении его каз­на­чеем Чудова монастыря. Сколько времени он был казначеем, не знаю, но потом был назначен настоятелем Московского Златоустова монастыря и благо­чинным всех монастырей. Он думал, что в этом монастыре закончит свои дни и на всех книгах его библиотеки стояла печать Златоустова монастыря. Но воля Божия су­дила ему быть епископом Коломенским. Он рассказывал, что видел сон, видел незнакомый город с Кремлем на берегу реки. Когда он на пароходе подъезжал к Коломне, он увидел этот Кремль и город наяву.

Владыку Феодосия не испугал холодный собор, а  поселился он в доме на­стоя­теля собора, там была совсем отдельная половина, где раньше, до своей смер­ти, жил тесть настоятеля. Ко времени приезда Владыки Феодосия в Коломну, я уже жила в бывшем нашем доме в нижнем этаже и работала в профессионально-технической школе учительницей русского языка и литературы. Коллектив учи­телей были мужчины, и я одна была женщина. Когда послали мне приглашение прийти на переговоры, учителя решили повесить в учительской зеркало, думая, что оно мне понадобится. К их удивлению, я к нему не подошла, хотя пришла в шляпе и снимала ее, когда разговаривала, а перед уходом одела, потрогала ру­ками, прямо ли она одета и ушла. Я и взрослая боялась смотреть на свое лицо в зеркало.

Время было тяжелое и голодное. Я жила с матерью, а мои братья вынуж­денно выехали в Воронеж. От голода младшие церковнослужители – диаконы и псаломщики — разбежались по деревням, остались одни священники. Наш при­ходской священник обратился ко мне с просьбой помочь ему. Я удивилась, чем я могла ему помочь, думалось мне, а он звал меня на клирос, но что я там могла, я же ничего не знала, кроме восьми гласов, которые усвоила еще в Чудовом мона­стыре. Вспоминаю, с каким страхом читала я первый раз за Литургией Апостола, как тряслись у меня ноги, хотя был будний день, и в храме было не больше пяти старушек. Впоследствии я уже безбоязненно читала: « и что еще глаголю, не достанет бо ми повествующу лету о Гедеоне, Вараце и Самсоне». Мой зять, муж моей сестры, слышавший мое чтение этого Апостола, говорил, что читала я худо­же­ственно.

Но, ведь, не только надо было читать Апостола, надо было знать службу вообще, знать Устав. В этом мне помогли обстоятельства. В школе я была наз­начена заведующей библиотекой. Школа помещалась в здании бывшего Духов­ного училища, и в библиотеке были богослужебные книги и Типикон. Все это под­лежало изъятию, но мы с подругой по вечерам выносили из здания эти книги. Та­ким образом, у меня дома были: богослужебный круг, октоихи, триоди постная и цветная, и служебный Апостол, а также творения отцов Церкви Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Я засела за Типикон и одолела его, одолела и исполнение канона на Утренях в Великий пост. Тогда я стала себя чувствовать уже уверенно на клиросе. Голос у меня был альт и, кто меня не знал, казалось, что это поет мальчик. Клироса были закрыты иконами, и меня не было видно.

В бывшем Ново-Голутвином монастыре остался только один игумен Вар­со­нофий. Он славился как духовник, у него исповедовался Владыка Феодосий и воз­вел его в сан архимандрита. Была на исповеди у него и я. Он спросил меня, могу ли я петь и, вообще, знаю ли я службу. Когда узнал, что в Покровской церкви я само­стоятельно правлю службу, и у меня явились уже помощники, которых я учи­ла, он стал просить меня помочь ему, так как был совершенно один, служил толь­ко по праздникам, но надо было с кем-то служить. И вот я, отпев Литургию ран­нюю в своем храме, шла в монастырь. Там надо было сначала звонить. Коло­кольня была высокая, я забиралась туда и ударяла в большой колокол. Сначала бы­ло страшно, а потом привыкла. Дальше разводила кадило, читала часы. По­сте­пенно и здесь появились помощники.

Я заинтересована была в том, чтобы не очень быть загруженной в школе, мне нужно было время для церкви. Товарищи учителя знали о моей религи­оз­но­сти и деятельности в церкви, но они очень меня уважали и ценили, и рас­пи­сание уроков составлялось так, что в субботу у меня уроков не было, зато в другие дни уроки были в две смены. Суббота была нужна мне для уборки в церкви. Начинала я там одна, дома никогда не мыла пола, а в храме мыла, но постепенно ко мне ста­ли приходить в субботы помощницы прихожанки, трясли ковры, чи­сти­ли под­свеч­ники и мыли пол. Говорили тогда, что наш храм по чистоте и по­рядку был об­раз­цовым. Владыка Феодосий часто у нас служил. Ранних Литургий он вообще не служил, но для нас с подругой, почитателей Святителя Алексия, он в его праздник служил в нашем Покровском храме раннюю Литургию, чтобы мы с подругой по­сле нее и праздничного молебна могли успеть на уроки.

О своем духовном отце, Владыке Арсении, я ничего не знала. Когда с па­т­риархом Тихоном приезжал Преосв. Владимир, бывший Белостокский, он жил в Чудовом монастыре и знал нас с подругой. Он сказал мне, что приказано очи­стить Чудов монастырь. Куда выехал Владыка Арсений, я не знала. Спустя не­ко­торое время я узнала, что Владыка, покидая навсегда Чудов монастырь, вывез от­туда Евангелие, написанное рукой Святителя Алексия и чтимый образ Свя­тителя Николая. Все это он передал Святейшему патриарху Тихону, куда потом делись эти вещи, не знаю.

Владыка Арсений остался без крова, и ни один из существующих еще мона­стырей не хотел дать ему жилище. Его боялись, так как один из Чудовских мона­хов, свечник грек, имя его я забыла, донес на него, что он вывез из Чудова цен­ности, его начали искать. Приютила его устроительница и игуменья Серафимо-Знаменского скита по Нижегородской (Павелецкой?)  дороге, в семи вер­стах от стан­ции Востряково. Она построила для него в лесу недалеко от монастыря от­дель­ный дом-киновию с домовым храмом во имя преп. Арсения Великого. Там прожил Владыка, как он потом говорил, в затворе два года. Монах-грек искал его и приезжал в скит, но там была устроена сигнализация, и Владыка ушел в лес, так грек ничего и никого не нашел.

Матушка игуменья скита была грузинка, ее Владыка Арсений по раз­ре­ше­нию высшего начальства постриг в схиму в день святителя Димитрия Ростовского, дав ей имя Св. мироносицы Фамарь. Матушка пришла в монастырь, Бодбийский на Кавказе, девушкой 19 лет. Жила она у игуменьи монастыря Ювеналии. Когда ей исполнилось 20 лет, был решен ее постриг, но игуменья, очень ее любившая, волновалась, боялась, что тогдашний экзарх Грузии митрополит Флавиан  на­зо­вет ее своим именем, но он при постриге дал ей имя игуменьи Ювеналия. Она стала помощницей игуменьи в управлении монастырем, потом старшую Юве­на­лию перевели в Москву игуменьей Рождественского монастыря. Младшая Ювена­лия осталась игуменьей Бодбийского монастыря. Не знаю, сколько времени она им управляла, только потом была переведена в Москву настоятельницей Мос­ковской Покровской общины.

Этот монастырь был сложный, он имел больницу, амбулатории, и в нем жили не только монашествующие, но и так называемые крестовые сестры, ко­торые обслуживали больницу и амбулатории. Дисциплины не было, монастырь был распущен, не запирался, и в кельях бывали часто гости не только женщины, но и мужчины. Матушка распорядилась, чтобы монастырь, если не было вечер­него богослужения, запирался в 8 ч. вечера, и ключи приносились ей. Это вызвало недовольство, и посыпались анонимные письма с угрозами. Матушка собрала монашествующих и крестовых сестер, положила на стол Устав и сказала, что неуклонно будет требовать выполнение этого Устава, а полученные анонимки не могут поколебать ее решимости навести порядок и дисциплину в монастыре, на них она не обращает внимания. С этими словами она разорвала анонимки на глазах у всех и выбросила.

Руководство монастыря раболепствовало перед благодетелями, но матушка держалась независимо и, когда в храме ей докладывали, что приехал какой-нибудь благодетель, она не трогалась со своего игуменского места, и благодетель сам подходил к ней, чтобы поздороваться и получить благословение.

В Москву приехал о. Иоанн Кронштатский. Игумении Московских мона­стырей устраивали в одном из них обед. Он сидел во главе стола, а игумении по старшинству по его бокам. Матушка Ювеналия, как самая младшая, сидела на кон­це. О. Иоанн поманил ее рукой и сказал: «Вот та, маленькая, пусть подойдет ко мне». Она была очень маленького роста. Он усадил ее рядом с собой и накла­ды­вал ей со своей тарелки разные кушанья. Удивлены были маститые прослав­лен­ные Московские игумении.

Тяжелая жизнь и управление Покровской общиной тяготило матушку, ей хо­телось уединения. Она решила съездить в Оптину пустынь, поговорить со старцами. Прежде чем ехать, она отправилась к Преосвящ. Дмитровскому Три­фону, который был связан с Оптиной пустынью, и советовалась с ним, к какому старцу там обратиться. Он посоветовал к своему духовному отцу, начальнику Оп­тинского скита, архимандриту Варсонофию. Матушка поехала вдвоем со своей келейницей. Они поговели у о. Варсонофия и возвращались из Скита в монастырь. Перед монастырем они увидели толпу народа около небольшого домика-хибарки и бегающего среди народа монаха. Это был старец о. Анатолий. Он увидел их и, немедленно взяв матушку за руку, привел в свой домик. Здесь он велел им держать подол рясы и начал в него накладывать разные хозяйственные вещи: чашки, ложки, вилки, ножи, тарелки и все приговаривал: «Это все тебе будет нужно». Наконец снял со стены картину, а вернее икону Тайной Вечери. Матушка, любившая все красивое и изящное, рассказывая мне, сморщила свое лицо и сказала: «Знаешь, она была в фольговой раме». Матушка пришла в ужас от множества данных ей вещей, а Старец велел ей пойти в контору, и там эти вещи были упакованы и привезены в Москву. Тайную Вечерю матушка отправила на хутор Покровской общины, который был в семи верстах от станции Востряково Павелецкой ж/д.

После этого матушка поехала в Саров, Дивеев и Понетаевский монастыри. У Понетаевского монастыря в 14 км в лесу был скит. Матушка поехала туда, и ей очень там понравилось. Они присмотрела там домик, собиралась его купить и там поститься. Когда она была в храме скита и молилась перед иконой Знамения Б.М., она услышала голос: «Тебе надо строить монастырь для себя и спасения других». Матушка была поражена. Где строить и на что строить, были такие мысли в голове. Она вернулась в Москву и, в скором времени, к ней пришел посланец фабрикантши Морозовой с ее письмом. Морозовы были старообрядцы, но эта их представительница, благожелательно относилась к Православной церк­ви. Она писала матушке, что болеет, приехать к ней не может, а просит матушку посетить ее. Отказать больной матушка не могла и поехала к ней. Та устроила ей прямо царский прием, вся прислуга встретила матушку, принимала от нее благословение, а хозяйка сначала угощала ее, а потом повела в свой кабинет и дала бисерный кошелек с пятью тысячами золотых монет. Сказала, что дает это на постройку монастыря и, если будет мало, то даст еще. До окончания постройки она не дожила, но ее невестка давала матушке еще.

Теперь дело было выбрать место, где построить монастырь. Хутор Покров­ской общины расположен был под горой, в низине, а наверху было прекрасное место, но земля эта принадлежала железной дороге, и она не хотела ее продавать. Не знаю, сколько времени длилась неопределенность, только неожиданно желез­ная дорога сообщила, что согласна отдать землю. Все было оформлено, и надо бы­ло приступать к закладке монастыря.

По замыслу он должен был быть посвящен 12-ти Апостолам и самому Спасителю, поэтому в нем должны были быть построены 12 одинаковых домиков, а в центре храм. На ограде монастыря были изображены 12 Апостолов. Назначена была закладка, к ее месту с хутора должен был прийти Крестный ход. Матушка ужаснулась, что новый монастырь был в честь 12 Апостолов, а их икон для Крестного хода нет. Потом она вспомнила о Тайной Вечери, данной ей старцем Анатолием, и эту икону торжественно с Крестным ходом принесли на место закладки. Мысленно матушка поблагодарила о. Анатолия.

Икона эта была потом запрестольной в нижнем приделе монастырского храма, посвященном св. равноапостольной Нине, просветительнице Грузии. Ико­ностас этого храма был из белого мрамора, иконы без риз, а на верхней площадке иконостаса стояли разноцветные лампады, зажигавшиеся во время богослужения. Верхний храм был Серафимо-Знаменский. Икона преп. Серафима была большая с частью его св. мощей. Иконостас был дубовый, иконы тоже без риз. У правого клироса помещалась икона Нерукотворного Спаса письма Владыки Арсения и его дар с надписью обители.

Ежедневно, если на другой день не было святого, которому положен поли­елей, в 12 час ночи совершалась полунощница. Под бой часов в храме вставали оба хора с зажженными в руках свечами и пели: «се жених грядет в полуночи». После монахиня посреди церкви читала пятисотицу с умными молитвами. После нее оба хора во главе с игуменией на коленях перед образом Спаса пели: «о Пресладкий и Всещедрый Иисусе». В четверг под пятницу вместо полунощницы выпевались 12 псалмов Отцов пустынников, а стихиры между ними канонаршила сама матушка. Впечатление было сильное и незабываемое. У матушки был чуд­ный альт, она играла на фисгармании и сама занималась с монастырским хором. Один раз мне пришлось слышать спевку, все Рождественские песнопения, у нас были каникулы на Рождество по новому стилю, и я была в скиту.

Два года прожил Владыка Арсений в затворе в Киновии Серафимо-Зна­мен­ского скита, а когда все успокоилось, его перестали искать, он переехал в свою епархию Серпухов. Пока он жил в Киновии, никто не мог туда ездить и его видеть, а в Серпухове он жил открыто в Алексеевском монастыре, где служил в праздники, а в будни у себя в домовой церкви.

Мы с подругой не один раз ездили в Серпухов. Для города Владыка написал икону Богоматери «Взыскания погибших». Не знаю, как случилось, что Серпу­хов­ским епископом стал какой-то неизвестный мне преосвящ. Алексий, а Владыка Ар­се­ний был назначен настоятелем Московского Симонова монастыря. Он служил там по праздникам, но не жил там, хотя помещение имелось, где он отды­хал и исповедовал, когда служил. Жил он в то время под Москвой на даче у одной своей духовной дочери. Потом получил он распоряжение выехать на жи­тельство в Понетаевский женский монастырь в 30 км. от города Арзамаса. Там я бывала не раз, гостила в свой отпуск и от игумении этого монастыря Дорофеи, в схиме Ма­рии, узнала историю иконы Знамение Понетаевской. Думаю, что не очень многие знают эту историю, больше известна икона Знамения Новгородская.

Понетаевский монастырь имел свою иконописную мастерскую. Одна из его игумений была живописка и собственноручно расписала летний храм монастыря. В строительстве Понетаевского монастыря принимал участие ученик преп. Серафима, монах Серафим, никакого духовного сана он не имел. При своей жизни он говорил, что будет такое время, когда в монастырь придет столько бого­мольцев, что их не вместят две монастырские гостиницы, и люди будут но­чевать прямо на лугу, на траве перед монастырем. Все это казалось удиви­тельным, более знаменит и известен был Дивеев монастырь в 12 верстах от Сарова.

Руководству Понетаевского монастыря захотелось иметь икону Знамения Б.М., чтобы с ней встречать приезжающего служить архиерея. Поручили живо­пискам мастерской написать икону. Она была написана, но оказалась очень плохой, ее невозможно было поместить в храме, и ее повесили в конторе монастыря, где работала монахиня-делопроизводитель. Она заболела какой-то заразной болезнью, и ее оставили лежать в конторе. Она лежала, плакала и молилась, глядя на икону Знамения. Молясь, она уснула, а когда проснулась, была поражена светом, который исходил от иконы, а по щекам Богоматери катились слезы. Они застыли, и я их видела сама. Больной стало лучше, а что икона изменилась, видели все. Ее перенесли в храм, и к ней началось паломничество крестьян из соседних деревень. Больные получали исцеления.

Слух обо всем этом дошел до Арзамасского архиерея, он очень рассердился и приказал отобрать икону у монастыря. Его посланцы приехали, запечатали икону в ящик и увезли в Арзамас, поместили ее в библиотеке Арзамасского Епархиального управления. Царица небесная очень скоро наказала этого архи­ерея, он был переведен в какую-то отдаленную епархию.

Игумения монастыря имела в Петербурге влиятельных знакомых. Она написала ходатайство в Свят. Синод, изложила дело и просила вернуть мона­стырю икону. Назначено было следствие. В монастырь приехала из Петербурга комиссия из двух священников и врача. Они ходили по деревням, расспрашивали о чудесах и исцелениях. Через какое-то время после того, как уехала комиссия, зимой после Рождества, в январе месяце, ночью раздался удар большого колокола Понетаевского монастыря и начался праздничный звон. Насельницы побежали в церковь и увидели там на амвоне игумению с двумя телеграммами в руках, которые она и зачитала. Первая была из Петербурга, в ней сообщалось, что Свят. Синод в своем заседании от определенного числа, рассмотрев материалы о Поне­та­евской иконе Знамения и доклад посланной комиссии, постановил признать икону чудотворной и со славою возвратить ее Понетаевскому монастырю. Вторая телеграмма была от нового Арзамасского Владыки, которой он приглашал игу­мению с хором певчих приехать в Арзамас на прославление иконы.

Матушка игумения, которая мне все это рассказывала, была тогда девочкой 15-ти лет, но ее игумения взяла с собой в Арзамас. Ехали на лошадях, других спо­собов передвижения до Арзамаса не было. Торжественное всенощное бдение началось в Арзамасском соборе. Лития служилась во время Крестного хода в библиотеку Епархиального управления. Там после «Хвалите Имя Господне», при пении «Достойно есть величати Тя» сорвали печати с ящика и открыли чудную икону Знамения Б.М.

Арзамасские церкви просили не уносить сразу икону, и она гостила в Арзамасе, переходя из храма в храм до весны, когда назначен был торжест­венный Крестный ход с иконой из Арзамаса в Понетаевский монастырь. Арза­масский Владыка поехал в монастырь, чтобы встретить икону. Богомольцев было столько, что гостиницы не вместили и пришедшие с Крестным ходом ночевали прямо на лугу на траве перед монастырем. Так исполнилось предсказание старца монаха Серафима, закончила свой рассказ матушка Дорофея.

В то время, когда в Понетаевском монастыре жил Владыка Арсений, в Дивееве жил Владыка Серафим Звездинский. Владыка Арсений благословил нас с подругой и еще двоих пойти пешком из Понетаева в Дивеев. Было лето, июнь месяц. Мы шли через Понетаевский скит, где ночевали и отстояли Литургию, потом пошли. Дорога шла все время чудным Тамбовским лесом, чистая, как бархатная, трава была под ногами, а в ней краснели крупные ягоды лесной земляники. Мы боялись нагибаться и рвать их, это опасно на ходу, можно растянуть жилы, и тогда на ноги не наступишь.

Саров был уже закрыт. Перед его закрытием в лесу была ужасная буря – ураган, выворочено было до тысячи деревьев с корнями. В Понетаеве за 25 верст звенели и тряслись оконные стекла, а некоторые и полопались. Мы, проходя, видели эти вывороченные деревья. Подход к Дивееву трудный. Дорога в гору каменная среди безлесной равнины. Подходили мы к монастырю под праздник Тихвинской Б. М. и слышали благовест ко всенощной. Остановились мы у зна­комых, и одна из нас сходила туда, где жил Владыка Серафим. Ей сказали, что он уже затворился на молитву, а мы к 5 часам утра должны были на другой день прийти в нижнюю церковь, где Владыка будет служить Литургию. Мы пошли в собор, служил Владыка Зиновий, достояли всенощную и пошли отдыхать. В 5 часов утра мы уже стояли в нижнем храме, служил Владыка Серафим, но бого­мольцев кроме нас никого не было. Пели три монахини, а в храме был странный холод, хорошо, что под ноги нам постелили ковер.

После Литургии мы пошли к Владыке, получили благословение, и он сказал, чтобы мы пришли к нему после поздней Литургии пить чай. Мы отстояли в соборе позднюю и пошли к нему. Мои спутницы везде толкали меня вперед. Я пошла навстречу Владыке и склонилась в поклоне, а он сложил свои руки как бы для получения благословения и, улыбаясь, сказал: «благословите на экзамен». Вспомнил Владыка, как в Чудове мы подходили к нему и Владыке Арсению, прося благословения на экзамен. Затем, благословляя моих спутниц, он обратился ко мне и сказал: «все твои подвиги, Клавдия, я знаю, ты звонишь, разводишь кадило, читаешь, поешь и убираешь храм». Откуда все это было ему известно, я так и не узнала, он ничего не сказал. Он угощал нас чаем, пирожками, рассказывал о Ди­вееве, но мне этот монастырь, а также и его насельницы не понравились, как то более по духу был Понетаевский монастырь. Чтобы иметь возможность уезжать к Владыке Арсению, я подготовила, обучила гласам одну девушку, она могла петь и читать, а я спокойно могла уезжать.

Конечно, моя деятельность не могла остаться в Коломне незамеченной, начались разговоры. Коллектив учителей очень уважал меня, также и ученики. При школе было общежитие, и к нам прислали из Москвы из закрытых детских до­мов 75 человек переростков, очень трудных ребят. Здесь были и воры, и под­жигатели, и всякие лодыри, большинство из них составили первый класс, так как по своим знаниям они для второго не годились. Учителя мужчины не любили и да­же боялись ходить в этот класс на уроки, только мы с математиком как-то ско­ро привыкли, и ученики оценили нас. Когда весной начались переводные экза­мены, они даже за школой встречали меня и спрашивали, проверила ли я их сочи­не­ния, при этом прибавляли, что им бы «переехать» только через меня и мате­матика, а остальные предметы пустяк.

Когда они кончали, были уже в последнем классе, то на школьном совете, в то время ученики были его членами, они благодарили нас педагогов, что мы из них сделали людей. Это было приятно, давало удовлетворение. Но ходившие вокруг моей деятельности в церкви разговоры, заставили заведующего школой, в то время не было еще названия директор, предложить мне подать заявление о добровольном уходе, иначе, говорил он, меня могут уволить. Он меня очень уважал, но, желая мне добра, предложил это. Без благословения Владыки Арсения я не могла ничего решать. Когда я ему рассказала об этом предложении, он категорически запретил мне подавать заявление, сказал: «пусть увольняют».

Дело было весной, я, конечно, волновалась, не знала, как буду жить дальше, и летом заболела. На нервной почве у меня по телу пошли красные пятна, и был ужасный зуд, ни на лицо, ни на кисти рук пятна не вышли. Я пошла на прием к старому нашему бывшему гимназическому врачу, он лечил когда-то еще моего отца. В приемной было много народа, я дождалась своей очереди. Он ужаснулся, сказал, что я очень истощена, у меня малокровие, а пятна на нервной почве. Выписал лекарства внутрь и дал две мази, велел попробовать на половинках туловища. Я хотела сунуть ему на стол деньги, но он вернул их обратно и сказал, что будет брать с меня деньги, если я выйду замуж.

Всех учителей и монашествующих он лечил бесплатно. Последние задарили его шарфами, перчатками, носками своей работы, от них он уже не мог отка­зать­ся. Мне он велел приходить ежедневно и не ждать очереди, так ему нужно было всего пять минут, чтобы посмотреть, как действуют мази на мою кожу. Но данные им мази не действовали, тогда он дал мне какой-то порошок, велел из чистых сливок сбить масло, сказал дозу, чтобы перемешать масло с порошком. Эта мазь помогла. Сначала он не разрешал мне даже руками касаться воды, а потом сказал пойти в баню и все смыть, что я и сделала.

Болезнь у меня прошла, а осенью меня вызвали в школу. Я думала, что мне предложат провести вступительные экзамены, а заведующий сказал мне, что кроме согласования с математиком сроков вступительных экзаменов, я должна составлять программу на следующий учебный год. Тогда программы состав­ля­лись на местах. Я ответила ему, что пусть составляет программу тот, кто будет на моем месте работать, он же ничего не ответив, вышел из учительской. Я в удив­лении спросила делопроизводителя, в чем дело. Он мне рассказал, что заве­дующий ездил в Москву в Отдел проф. тех. образования, в ведении которого находилась наша школа, и там рассказал, с каким недостатком у него работает очень хороший педагог. Ему сказали, чтобы он меня не трогал, и я работала еще четыре года.

Мои братья жили в Воронеже, я ездила к ним в каникулы и отпуск. В Воро­неже было очень сильно засилье обновленчества. Митрофаниевский монастырь был у них, заняли они и все церкви, остался только Алексиевский монастырь с чтимой иконой «Троеручицы». В монастыре не было уже монахов, жил только один престарелый архидиакон Владимир, фамилии я его не помню. Вокруг него группировались оставшиеся верными Православию священники, у которых об­нов­ленцы отняли храмы и приходы. Они по праздникам сослужили архи­епископу в Алексиевском монастыре, туда ходила и я, когда бывала в Воронеже.

Через год после моей первой поездки туда, летом я присутствовала на торжестве: Владыка архиепископ Петр Зверев привез указ о возведении архи­епи­скопа Владимира в сан митрополита, огласил его в храме и поднес архи­епископу Владимиру белый клобук. Владыку Петра я знала, мне приходилось у него бывать в Москве. Он одно время управлял Московской епархией, и Владыка Феодосий, когда я приехала в Москву, просил меня передать ему деловой пакет. Жил он у своего брата, там я и бывала у него.

Митрополит Владимир прожил недолго – летом привез ему Владыка Петр белый клобук, а в декабре он умер. Архиепископ Петр приехал его отпевать, и был назначен архиепископом Воронежским и Задонским. Он приветствовал меня в Воронеже, как старую знакомую и подарил свое фото. Снят он был в рясе с па­на­гией, но без клобука, на голове была скуфья, а его большие волосы легли по плечам с обеих сторон головы. Он очень любил длинные и медлительные службы и, если певчие ускоряли темп, он с кафедры давал знак, чтобы пели медленней. Он как-то не осознавал, что такая служба вызывает не благоговение, а дремоту. Мне предлагали на его службе читать кафизмы, но я отказалась, так как медленно чи­тать не умела, Чудов научил меня читать быстро и четко, там были очень хоро­шие чтецы.

Когда Владыка Петр начал управлять Воронежской епархией, обно­влен­че­ст­во пошло на убыль, оно не привилось, и священники, примкнувшие к нему, воз­вра­щались и приносили покаяние. Владыка Петр выработал целый чин покаяния таких священников. Происходил он до начала Литургии, когда Владыка Петр сто­ял на кафедре и рядом по бокам сослужащие ему иереи. Кающийся выходил северными дверями из алтаря, спускался с амвона и делал поклон архиерею. Тот заставлял его прочитать Символ Веры и потом рассказать, что такое обнов­ленчество, затем приносились священнические сосуды, его облачали, а Владыка закан­чивал последним возгласом благодарственного молебна: «Слава Тебе Богу». Духовенство пело: «Тебе Бога хвалим» и тогда начиналась Литургия.

В Коломне было только два священника, примкнувших к обновленчеству, Владыка Феодосий принял их на покаяние келейно, он помпы не любил. У Вла­дыки Петра в Воронеже был регент его хора, престарелый уже архимандрит Игна­тий, бывший раньше игуменом Задонского монастыря. Когда в Воронеже не было уже Владыки Петра, он приезжал в Коломну, у него было какое-то дело к Владыке Феодосию, останавливался он у меня. Его все за глаза звали «касатиком», так как, разговаривая с женщинами, он  называл их касаточками. В Воронеже он был ду­хов­ником.

Пришлось мне побывать и на приеме у Святейшего патриарха Тихона. Владыка Феодосий просил передать ему пакет. Он говорил мне, чтобы я не ждала очереди, а попросила бы Сашу, келейника патриарха, пропустить меня без оче­реди, поскольку я приехала вместо архиерея, а они идут без очереди. Я этого не сделала, а записалась в очередь, которая была 21-ой.

Принимал патриарх в Донском монастыре, и пойти к нему мог всякий. Мне интересно было посидеть среди пришедших на прием и послушать разговоры. Среди них были настоятель и староста одной из московских церквей, в которой накануне служил патриарх, они приехали его благодарить. Настоятель рассказал, что когда накануне он пришел в алтарь своего храма, он увидел стоящего там ар­хи­ерея. Время было смутное, он подошел к архиерею, благословения не попросил, а спросил, кто он. Тот ответил, что он епископ Таврический Александр. Настоятель задал ему второй вопрос, чей он епископ, Святейшего патриарха или обновленец. Он сказал, что обновленец, тогда настоятель сказал, что не может позволить ему стоять в алтаре, на что епископ ответил, что приехал каяться. Когда приехал Патриарх, настоятель доложил ему обо всем этом, Патриарх сказал: «пусть стоит», но когда закончил службу и благословил всех находящихся в алтаре, к нему он не подошел.

Я с интересом выслушала этот рассказ и увидела выходящего из приемной Патриарха архиерея. Настоятель сказал: «вот, это он», а вышедший архиерей ска­зал, обращаясь к Саше, только одно слово «завтра». Саша объяснил нам, что зав­тра он будет приносить покаяние в храме села Алексеевского.

Я побывала у Патриарха, он очень был прост в обращении, а на другой день со своей приятельницей поехала в Алексеевское. Стояли мы с правой стороны у самого амвона и все видели. После Трисвятого Патриарх стоял в царских вратах лицом к народу. Из северных врат вышел на амвон епископ Александр в полном архиерейском облачении, но без митры.  

Видимо, хиротония его была произведена не обновленцами, но пра­во­слав­ными архиереями. Патриарх задал ему вопросы, зачем он пришел, за­тем заставил прочитать Символ веры, обратил лицом к народу, предложил, чтобы он рассказал, что такое обновленчество и попросил у народа прощения. После речи епископ Александр поклонился народу в землю, в ответ закричали: «Бог простит» и из ал­та­ря на блюде принесли митру. Патриарх одел митру на епископа Александра, ввел его в алтарь, поставил по левую сторону от себя, по правую сторону митро­полит Петр Крутицкий. Я была рада, что мне пришлось все это видеть.

Владыка Феодосий продолжал учить и служить в Коломне. От него я узнала, что убили келейника Патриарха Михина Сашу, который был очень ему предан. Убит он был вечером беззвучным выстрелом, а когда Патриарх, услышав, что что-то упало, вышел и увидел лежащего на полу мертвого Сашу, он сам упал и по­терял сознание. Прибежала из нижнего этажа жена Саши и увидела их двух, ле­жащих на полу.

Патриарха так поразила смерть Саши, что он [не] мог слу­жить Па­рас­та­са;  когда Сашу вынесли в церковь, он сидел у себя и плакал, так рассказывала мне одна монахиня, ухаживавшая за митрополитом Макарием, она накануне похорон Са­ши была у Патриарха. На другой день Патриарх все же сам отслужил заупо­кой­ную Литургию и погребение и простился со своим верным Сашей.

После всего пережитого он боялся ночевать в Донском монастыре. Его пригласили к себе его почитатели врачи, муж и жена, которые имели на тогдаш­ней Пречистенке, а теперь улице Кропоткина свою лечебницу. Это было время НЭПА. Патриарх на ночь уезжал к ним и перед сном они всегда его осви­де­тель­ствовали. Владыка Арсений говорил тогда, что самое главное в данный момент выбрать для Патриарха достойного келейника. Не знаю, кто подобрал ему келейника, им стал монах Тихон.

 Принимал Патриарх по прежнему в Донском монастыре. Перед Бла­го­ве­ще­ни­ем у него болел зуб. Накануне праздника у него были москвичи и принесли ему чудную зеленую мантию, ею он был покрыт в гробу. Он шутил с ними, дал им большую просфору и сказал, что из-за зубной боли не сможет служить всенощную, да едва ли и Литургию. Потом был у него зубной врач и вытащил больной зуб. Вечером в Благовещение врачи вернулись домой поздно, келейник просил не беспокоить Патриарха, так [как] он уснул. Это было в начале двенадцатого часа, а без четверти двенадцать келейник пришел к ним и сказал, что Патриарх мертв. Ночью же тело его перевезли в Донской монастырь.

Все верующие глубоко переживали эту внезапную неожиданную смерть. Похороны были в Вербное воскресение. С утра масса народа устремилась в Дон­ской монастырь. Большой храм, где на возвышении стоял гроб, был полон народа, на ночь он не закрывался, и многие ночевали там. Всю ночь шло чтение Евангелия, или служились панихиды. Приехавшие на похороны архиереи каждый сам хотел отслужить панихиду у гроба. Стояла большая очередь людей, хотевших проститься с покойным Патриархом, в руках у всех были вербы.

Впускали в храм в главный вход, а выпускали в боковой, и всю Литургию шел народ прощаться с Патриархом. Пока шла Литургия, на территории монастыря в разных концах служились панихиды. В одном конце слышалось пе­ние «со святыми упокой», в другом «вечная память», а в третьем пели «Благословен еси Господи». Открыт был и маленький храм монастыря, где с пра­вой стороны у окна был приготовлен склеп для гроба Патриарха. Видимо этот храм был когда-то вообще усыпальницей, так как пол был устлан плитами с надписями имен, похороненных под этими плитами.

Когда окончилась Литургия, прекращен был доступ в маленький храм. На паперть большого храма вышел епископ Рязанский Борис и обратился к толпе. Он сказал, что сейчас начнется отпевание Святейшего Патриарха, милиции для поддержания порядка не дали, и всю ответственность за порядок несет митро­полит Петр. Он просит пришедших людей сохранять порядок и не двигаться с занимаемых ими мест. Процессию увидят все, так как гроб понесут высоко на плечах.

Порядок был сохранен, все зажгли свечи, день был тихий и теплый весен­ний. Дорогу, по которой несли гроб, устилали принесенными людьми вербами. Масса венков, певчие артисты и 50 архиереев провожали своего Первосвятителя в последний путь, я их пересчитала. Среди них были и дорогие мне Владыки Арсений и Серафим. Владыка Феодосий приезжал отслужить панихиду и уехал в Коломну, чтобы там отслужить торжественную заупокойную Литургию и панихи­ду. Я была удовлетворена, что мне пришлось быть на похоронах Святейшего Патриарха Тихона.

Над склепом сделали надгробие. Я несколько раз после бывала на могиле Патриарха. На подоконнике возле надгробия в рамке стояло стихотворение, посвященное умершему Патриарху. Потом храм этот был закрыт и открыли его только после окончания последней войны, когда из других стран приезжали церковный делегации, которые интересовались, где могила Патриарха Тихона, могилу Патриарха Сергия они видели в Богоявленском Патриаршем соборе. Американская церковная делегация привезла большую лампаду, которая была повешена над надгробием. Покойный Патриарх Тихон три года жил в Америке, будучи епископом Нью-Йоркским. Когда в Америку ездил покойный теперь архиепископ Борис Вик, ему и его спутникам показывали дом, в котором в свое время жил будущий Патриарх Тихон.

Я работала в школе до 1928 года. В этот год наша школа из ведения Москов­ско­го профессионального образования перешла в Коломенский отдел образо­ва­ния, и это отразилось на моей судьбе. Вокруг моей церковной деятельности пош­ли опять разговоры и меня вызвал к себе заведующий отделом образования. Он говорил мне, что позорно советскому педагогу ходить в церковь. Я ответила, что хожу в церковь не в рабочие часы, а во время, данное мне для отдыха, а отдыхать, на мой взгляд , я имею право, где хочу. Он старался добиться от меня обещания, что я не буду в Коломне ходить в церковь, но я его не дала.

До меня он вызывал мою подругу и она, видимо, дала такое обещание, по­то­му что в Коломне в церковь не ходила, а ездила для этого в Москву. Не­за­дол­го до этого она вышла замуж и, когда после свадьбы я приехала к Владыке Ар­се­нию, он спросил, не хочу ли и я [вы]йти замуж. Я ответила отрицательно, и он подарил мне своей работы четки. Подруга моя осталась работать учительницей и работала до выхода на пенсию. Мне предстоял другой путь.

С 1 сентября 1918 года я была утверждена учительницей нашей школы, а 1-го сентября 1928 года была уволена. В моем послужном списке было написано, что уволена по соб­ст­вен­ному желанию, но я заявления не подавала. Меня вызывали на профсоюзное собрание, но я не пошла, так как знала, что там меня будут разносить. После друзья рассказали мне, как оно проходило.

Инспектор отдела образования, который весной участвовал в обследовании нашей школы, был у меня на уроках и потом на школьном совете очень меня хвалил, отмечал, как положительную черту моего преподавания, что я всегда давала разные пись­мен­ные работы ученикам и этим очень их заинтересовывала. Он говорил, что я недостаточно нагружена в нашей школе, предлагал уроки в городских школах, что­бы я могла поделиться своим педагогическим опытом с учителями городских средних школ. Мне очень нагружаться было нельзя, мне нужно было время для работы в церкви. Теперь на профсоюзном собрании он выступил против меня, а в защиту выступил наш Заведующий. Он говорил, что мой недостаток – религиозность никак не отражается и не мешает моей работе в школе, такого педагога мы больше иметь не будем. Собрание лишило меня профсоюзного билета.

К нашему Чудовскому Празднику Чуда Архистратига Михаила я поехала к Владыке Арсению. Понетаевский монастырь был уже закрыт, и он жил уже в Ар­замасе в одном доме с игуменьей и ее келейницей, там же была икона Зна­ме­ние Б.М. Понетаевского монастыря. У Владыки, как всегда, была домовая церковь, и он каждый день служил. Он встретил меня очень ласково, похвалил, как я держалась, когда меня спрашивали о моем хождении в церковь и прибавил, что приспело время, он оденет меня в иноческие одежды. Монахине, которая у него [была келейницей], он заказал сшить мне апостольник, купили ремень, четки его собственной работы, и на другой день праздника Рождества Б.М. перед Литургией он совершил надо мной первый иноческий постриг. На престоле стояла икона преп. Арсения Великого, написанная раньше по моему заказу в живописной ма­стер­ской Понетаевского монастыря. Я привезла ее, чтобы Владыка ее освятил, он это сделал и на обороте написал: «Благословение на начало иноческого пути». Ею он меня благословил после пострига.

Матушкин скит тоже был закрыт, и она жила с 11-ю сестрами под Москвой по Белорусской дороге на даче. Одна из сестер была членом артели надомниц в Москве и привозила на дачу стегать одеяла. Матушка очень меня любила и го­во­ри­ла, что двенадцатое место около нее мое, но Владыка, говорил, что пока жива моя мама, меня от нее брать нельзя. Он благословил и меня стегать одеяла, а учить меня благословил мою приятельницу инокиню Серафиму, ей за это он по­сы­­лал со мной конфеты.

Мне купили пяльцы, и я засела за одеяла, заказы посыпались со всех сторон. У меня жила инокиня закрытого Казанского женского монастыря, который был в 25 верст от Коломны. Туда летом под праздник иконы Казанской Б.М. я со своими тетками ходила пешком. Она работала санитаркой в детской больнице, а жить к себе я ее взяла потому, что у меня была лишняя площадь. Она очень меня любила и проливала горькие слезы, видя меня сидящей за пяльцами. Ей казалось неверо­ят­ным, что я, человек с высшим образованием должна зарабатывать себе на жизнь шитьем одеял. Но я чувствовала себя хорошо и главное не испытывала материальных затруднений, не один раз находила я в своем почтовом ящике кон­верты с деньгами, видимо, подбрасывали мои друзья.

Владыка Феодосий часто служил в нашем Покровском храме и староста все­г­да его благодарил, но конверт запечатанный он передавал мне, запрещая кому либо об этом говорить, и прибавлял, что служащие алтарю, питаются от алтаря. Помогал мне и зять, муж моей сестры. Он очень любил меня и после его смерти уже узналось из его дневника, что я ему нравилась даже больше своей сестры, но он боялся моего живого характера и сделал предложение ей. Он был товарищем моего брата по Петровской, теперь Тимирязевской, академии и студентом бывал у нас в Коломне.

Тогда велись ожесточенные споры о назначении женщины. Брат мой гово­рил, что ее дело – дети, кухня и вообще домашние дела, а сестра и ее будущий жених настаивали, что нельзя женщину лишать общественной жизни. Свадьба сестры была в 1915 году в Ташкенте, их венчали там в Георгиевской церкви. Шла мировая война и жениха не отпускали в Москву, он был помощником Заве­дую­щего опытной хлопковой станции за Ташкентом на станции Голодная степь. В Ташкент поехали родители, невеста, взяли и меня. Жара Средней Азии днем и москиты вечером удручали меня и я, конечно, не смогла бы там жить. Зимой сестра с семьей приезжали, муж ехал на съезд селекционеров в Ленинград, а се­мью завозил к нам в Коломну.

В 1929 году я получила телеграмму, что они едут, но опоздала на поезд и была удивлена, что они все проехали в Москву. На второй день Рождества я получила от сестры телеграмму, она вызывала меня в Москву. Я поехала и узнала, что муж ее лежит в безнадежном состоянии в Пироговской клинике. Доро́гой с ним случился приступ аппендицита, сестра пригласила ехавшего в соседнем купе профессора Мартынова, но он не определил, что это гнойный приступ, когда не­мед­ленно надо было его оперировать. Они приехали в Москву, и Мартынов же сделал ему операцию только после 30 часов от начала приступа, но было уже позд­но, вся брюшина была залита гноем.

Видно было, что он умирает, и сестра предложила ему причаститься, он согласился. Я поехала к о. Сергию Мечеву. Он меня не знал, но имя Владыки Арсе­ния мне помогло. Он поехал со мной и причастил умирающего. Сестры его не пу­с­кали меня к нему, говорили, что если он меня увидит, то будет думать, что умирает, а он это хорошо знал и за несколько дней сказал жене, что умирает. Когда я вошла к нему в палату, он с грустью сказал мне: «Ты, Клавдия, приехала, а я умираю». Потом попросил привести к нему детей проститься с ними, наказал, чтобы слушались матери и хорошо учились, потому что в науке залог жизни. На другой день в 1 час дня при мне и сестре он умер. Я сказала, чтобы она закрыла ему глаза и пока бы не предавалась отчаянию и слезам, так как надо думать о похоронах.

Сестра и братья умершего говорили потом, что они не знали бы, что делать, если бы меня не было. Все хлопоты по церкви я взяла на себя. Отпевал его о. Сергий Мечев с двумя священниками его храма Свят. Николая на Маросейке. Похоронили его на Ново-Девичьем кладбище в Москве, гроб был дубовая колода, и когда в 1958 году умерла сестра и раскопали его могилу, гроб был цел и ее гроб поставили на него.

Летом я ездила к матушке Фамари на дачу гостить, и мы на террасе шили одеяла, матушка наизусть читала правило и акафист Спасителю и Матери Божией попеременно, потом ставила одну сестру и заставляла читать пятисотицу. В 12 ч[асов] ночи, как и в скиту, пели полунощницу. Матушка удивлялась, что Владыка не зовет меня к себе. Он жил в 7 км от станции Люберцы на даче, которую для него купила одна его духовная дочь.  К 21 сентября, дню пострига матушки в схиму Владыка приехал к матушке. Всем сказано было готовиться к причастию, а меня матушка благословила все читать за службами. Она все время твердила, что меня пора постригать. В храме она ставила меня рядом с собой и заставляла петь. 21-го мы все причащались, а к вечеру мне надо было уже уезжать.

Владыка пришел, чтобы поговорить со мной, жил он в отдельном малень­ком домике не далеко от дачи. Он пришел, одел на меня свою монашескую ман­тию, застегнул у ворота, посадил на маленькую скамеечку и велел рассказывать о Владыке Фео­до­сии, о моих родных и о[бо] мне самой, [сам] он в это время ходил взад и вперед. Пришла матушка, он, обращаясь к ней сказал: «А я Клавдию мантией покрыл». Матушка ответила: «Вот и хорошо, а я Вам мешать не буду» и ушла. Когда я все рассказала, Владыка подошел к иконам и плачущим голосом начал читать: « Живый в помощи Вышняго». Этот псалом он читал всегда, когда нас провожал. Когда дошел он до слов: «С ним есмь в скорби, изму его и про­слав­лю его», он поднял руки. Я стояла на коленях и трепетала. Потом он повернулся ко мне и сказал, что все лето не звал меня к себе потому, что назначил этим мне искус, и я очень хорошо с ним справилась, матушка мной очень довольна. Ей очень хотелось, и она просила, чтобы Владыка меня постриг, но: « Ты ведь и так инокиня, а если дать тебе что-нибудь большее, я боюсь, что с тобой произойдет что-нибудь более худшее». После этого он сказал, чтобы я пошла и переоделась, взяла вещи и позвала матушку.

Мы вернулись вместе с матушкой и Владыка опять прочитал «Живый в помощи..». Потом и матушка и Владыка благословили меня, и Владыка сказал, что пойдет и немного проводит меня по лесу. Я пошла вперед и все оглядывалась, а Владыка шел и все крестил меня. Наконец я дошла до поворота, я знала, что боль­ше не увижу Владыку, потому оглянулась. Он описал в мою сторону крест в рост человека и поклонился в землю. Я тоже упала в земном поклоне, но когда встала, Владыки уже не было, и я пошла на станцию.

В половине ноября меня навсегда увезли из Коломны. Затем были 3 года пу­те­шествий по северу. Конечно, это путешествие наложило на меня определен­ный отпечаток. Владыка предупредил, чтобы меня сразу привезли к нему, как только я приеду. Так и сделали. Владыка своих келейных отправил спать, а моя исповедь продолжалась долго. Утром он меня причастил и, давая мне для цело­ва­ния крест после благодарственных молитв, сказал: «Я вижу в твоих глазах какую-то растерянность, ты должна забыть все, что было и быть моей прежней твердой мужественной Клавдией».

Растерянность моя была от беспокойства, где смогу я жить и работать. Ни в Москве, ни в Коломне мне жить было нельзя. Вернулась с севера я старшим счето­водом. По милости Божьей приняли меня на работу на строительстве канала Моск­ва-Волга, и поселилась я в Дмитрове. Работы было очень много, но в выходные я ездила в Москву и к Владыке Арсению. Вернулся из Сыктывкара и Владыка Феодосий. Митрополит Сергий хлопотал за живущих на севере архи­ереев и Владыке разрешили приехать, я его провожала к митрополиту Сергию, он ездил его благодарить.

Митрополит предлагал ему кафедру, но Владыка отказался. Ему тоже нельзя было жить ни в Москве, ни в Коломне, и он поселился за Луховицами в селе Сушково у одной своей духовной дочери. Она давно, когда служил он в Коломне, просила его благословения продать дом в Сушково и переехать в Ко­лом­ну. Он не благословил и сказал: «Мне еще пожить у тебя придется». И, действительно, пришлось. Чтобы повидаться со мной он приезжал в Москву, останавливался у своего друга доктора, который в мое время ходил в Чудов монастырь. Через меня Владыка Феодосий обращался с разными вопросами к Владыке Арсению, считая его своим старцем.

Один раз он просил Владыку Арсения благословить его на постриг в схимну и прибавил, что постригать его будет архимандрит Никон. Он до своего пострига был священником целибатом в одном из сел под Коломной, потом преосвящ. Варфоломей постриг его, а Владыка Феодосий сделал настоятелем Старо-Голут­ви­на монастыря и архимандритом. Когда я передала просьбу Владыки Феодосия Владыке Арсению, он сказал: «Зачем же архимандрит, я сам его постригу, передай ему, чтобы он готовился». Два раза назначался постриг и оба раза не со­стоялся. Владыка Феодосий говорил: «Значит, я еще не готов». Первый раз, когда мы приехали с Владыкой Феодосием в назначенный день, Владыка Арсений вышел ко мне и сказал, что не может в этот день делать постриг, так как приехала игуменья бывшей Аносиной пустыни Алипия, при которой он не хотел делать постриг. Он опасался, что она будет тоже просить его о постриге в схимну. Она все же была пострижена, но кем я не знаю. Владыка Феодосий поисповедывался, причастился и уехал.

В другой назначенный срок он и не выезжал. На этот раз восстали келейные Владыки Арсения, его окружение, они осуждали и винили меня, что этим по­стри­гом я погублю Владыку. Я была совсем не причем, Владыка Арсений сам пожелал постричь своего бывшего казначея по Чудову монастырю. Ко мне в Дмитров при­е­хала одна из духовных Владыки Арсения и потребовала, чтобы я дала теле­грамм­у Владыке Феодосию, чтобы он не выезжал. Я принуждена была это сделать, но в первый же выходной поехала к Владыке Арсению. Он встретил меня очень раздраженным. «Что же это преосвященный, я же его ждал», сказал он. Окружение не посчитало нужным предупредить его, что дана телеграмма, и Вла­дыка Феодосий не приедет. Я рассказала, в чем дело, тогда он сказал, что никого из его окружения не пустит на постриг, кроме меня и того, кто приедет с Вла­дыкой Феодосием.

Назначил еще один день и просил сообщить Владыке, что я и сделала. Был ноябрь месяц, темные вечера, Владыка Феодосий приехал с провожатой на Казан­ский вокзал. Я их встретила и хорошо, что с этого же вокзала надо было ехать в Люберцы. Там от вокзала до дачи было семь километров, ходил автобус, но Вла­дыка отказался ехать, сказал, что пойдет пешком. Я очень волновалась, как дове­дем мы такого старца но, слава Богу дошли благополучно. Был десятый час вечера, Владыка Арсений ждал и немедленно, как услыхала я из соседней комнаты начал читать молитвы к исповеди. Потом вышел к нам, позвал только нас с Олей, дал нам в руки свечи и повел в церковь. Там горело много свечей, мы в трепете стоя­ли, а потом поздравляли постриженного. Он остался Феодосием, только ангелом его стал не Свят. Феодосий черниговский как прежде, а преподобный Феодосий Печерский. Всю ночь он не спал, да и не спали и мы.

На другой день после Литургии Владыка хозяин угощал завтраком. Владыка Феодосий говорил, что ему теперь положен пост, а хозяин просил припомнить, какой праздник был в монастыре в день пострига, «а пост потом» прибавил Вла­дыка Арсений. После завтрака Владыка Феодосий не захотел отдыхать, а собрался в обратный путь. Меня Владыка Арсений послал проводить его с Олей до автобуса, а я вернулась на дачу, у меня был еще свободный день.

Больше Владыка Феодосий не выезжал из Сушкова. Его почитатели и ду­хов­ные дети в Коломне просили благословения его навестить, но он просил пере­дать, что все приедут к нему на Пасху. У него начала прогрессировать болезнь. Видимо был у него рак прямой кишки. Он боялся и не любил холода, но в теплой комнате находиться не мог, поднимался сильный зуд. Не мог он и сидеть, так что проводил свои дни в холодной комнате в валенках и ватной рясе на коленях перед стулом, на котором лежали нужные ему для молитвы книги. Он слабел.

Близкая ему духовная дочь Оля работала в Коломне на почте, она взяла отпуск на Страстную и Пасху и приехала в Сушково. Владыка Феодосий, когда уз­нал, что она взяла отпуск, сказал: «А успеешь ты меня похоронить?». Всю Страст­ную он ежедневно причащался, приходил к нему священник, церковь в Сушкове была действующей. Каждый раз он просил его прийти на следующий день. Ве­ликую пятницу Владыка перенес очень трудно, он был в каком-то бреду и все время твердил: «Пятница, ужасная пятница, когда же будет суббота?». Когда в субботу он пришел в себя и узнал, что это суббота, он сказал: «Уже скоро».

В субботу священник, как обычно, причастил его, и Владыка просил в Светлый день, чтобы он пришел к нему между Утреней и Литургией, сказал, что ему трудно ждать до конца Литургии. Священник был у него после Утрени, но Владыка ничего не сказал о следующем дне, он вышел от него очень удивленным, но ему сказали, что придут и скажут, если Владыка попросит. Утром в Светлый день из Коломны приехали инокини певчие Коломенского женского монастыря. Они пропели ему Пасхальный канон и Пасху, «светися, светися» он пел сам, потом раздавал крашеные яйца и хозяйке велел накрыть стол в большой комнате и угощать гостей. Он лежал в маленькой, двери в большую были открыты, и он всех видел.

Певчим надо было возвращаться в Коломну, так как на другой день пред­стояло петь Литургию, но потом они очень жалели, что уехали. В 9 часов вечера началась агония. Около его кровати стояли хозяйка, ее два брата и приехавшая Оля. Владыка поднимал руку и благословлял со словами: «Благословение Коломне, благословение Сушковцам, благословение моим духов­ным детям, благословение всем, кто меня знал». Это были последние слова, и он стал дышать все реже, пока дыхание не прекратилось совсем. Мне прислали телеграмму, и я поехала.

            На платформе станции Коломна было много народа, это были едущие на похороны. О. архимандрит Никон приехал до нас, Владыка ему завещал отпеть его. Когда мы пришли, о.Никон решил отслужить панихиду и спросил меня, как служить с каноном или без него. Я сказала, как он благословит, а он ответил: «Нет, как Вы скажите». Была Пасха, и мы пропели Канон, а потом он стал читать Еван­гелие, а после него мы по очереди Деяния Апостолов. Владыка лежал в белом гробу, в белом облачении, белой митре, вниз была надета схима. Лицо было по­крыто белым воздухом, а венком вокруг головы лежали разноцветные пасхаль­ные яйца, кто приходил, клал яйцо.

В селе не было обычая выносить покойника вечером, поэтому вечернее богослужение было отслужено у гроба дома. Приехавшие просили о. Никона от­крыть лицо почившего, но он ответил, что покойный Владыка запретил делать это. Я должна была пойти ночевать к родным Милитины и Серафимы, инокинь Коломенского монастыря, но о. Никон просил меня подождать. Когда все разош­лись, о. Никон сказал, что Владыка разрешил близким открыть его лик, и он поднял воздух. Перед нами лежал величественный старец с длинной седой бородой, покой и величие были на его лице.

О. Никон дал мне списать и раз­множить стихиры, которые поются при опу­скании гроба в землю. Могила была приготовлена у алтаря Сушковского храма. Утром был вынос. Из храма принесли хоругви и иконы, так что шел крестный ход. От дома, где жил Владыка, до храма не далеко, но шли очень долго, так как жи­тели каждого дома, мимо которого шли, требовали остановки, выносили для гро­ба скамейку, и служилась лития. В храме после Литургии было священни­чес­кое отпевание, почему-то не монашеское. Чтение Апостолов мы распределили, один читала я. После поми­наль­ной трапезы я собралась уезжать, но о. Никон просил меня остаться на все­нощное бдение, на другой день был праздник Георгия Побе­до­носца. Я осталась, и мы уехали уже ночью.

Могила покойного Владыки Феодосия содержалась в порядке. Сделана ограда и поставлен крест с надписью. В Коломне и сейчас живет его бывший ипо­диакон, он в день его кончины нанимает такси и везет на могилу после Литур­гии священника. Когда владыке исполнилось 100 лет, в Коломенском храме нака­нуне был отслужен парастас, а на другой день заупокойная литургия, после нее поеха­ли на могилу.

Я жила и работала в Дмитрове, там меня, конечно, никто не знал. Вос­крес­ные дни не были еще выходными, были рабочими, и я перед работой ходила к ранней Литургии в храм Казанской иконы Б. М., от которого недалеко жила. В левом Скорбященском приделе на стене было чудное поясное изображение свя­тителя Алексия, а в главном приделе также с левой стороны изображение его во весь рост. Около этих изображений всегда стояла я за службами.

Как-то раз перед началом ранней Литургии я пошла в главный придел, что­бы приложиться к иконе Свят. Николая, она была на левом клиросе. Когда я по­молилась и приложилась, передо мной возникла фигурка маленького роста, ко­торая назвала мою фамилию и спросила, правильно ли это. Я удивилась и нем­но­го испугалась, не могла я себе представить, кто же мог меня узнать. Я под­твер­дила свою фамилию, и она протянула мне маленький сверток и сказала: «Это Вла­дыка Серафим прислал Вам просфорку, на ней было написано: «Святителю, отче Алексие, моли Бога о нас».

Я спросила, откуда мог узнать Владыка, что я живу в Дмитрове. [Она] отве­тила, что была у него, жил он в то время в Гурьеве. При ней ему принесли посылку от каких-то его почитателей, в ней кроме прочего, ока­за­лась круглая икона Свя­тителя Алексия, написанная на полотне, изображение та­кое, как было в Чудове – в голубом саккосе и белом куколе по пояс. Когда он вынул икону из посылки, при­ез­жая из Дмитрова сказала ему, что в Дмитровский храм с недав­него времени стала ходить какая-то высокая незнакомка, которая молится по-мо­нашески и сра­зу подходит к изображению Свят. Алексия и там стоит. Владыка сказал: «Это Клав­дия Коломенская» и научил, как подойти ко мне, спросить фа­ми­лию и пе­ре­дать просфорку.

Я удивилась, как он мог знать мою фамилию, в Чудове никого не знали по фамилии, а только по прозвищам. Там были Рязанские, Костромские, Сызранские, Коломенские и Москвичи. Я просила ее сказать мне, когда к Владыке поедет кто-либо еще. Мне сказали, я написала ему письмо с благодарностью, а он, прочитав его, сказал: «Эта икона принадлежит Клавдии». Он написал на обороте: «Бла­го­словение Святителя Алексия Е.С.». Эта икона и сейчас у меня.

Чудные письма писал мне тогда Владыка Серафим. Он писал, что мое имя всегда напоминает ему Святителя Алексия, его св. раку в Чудове монастыре и в из­го­ловьях стоящего авву Арсения, читающего дивные словеса акафиста Святи­телю. В письмах он называл меня не только Коломенской, но главное Чудовской, Святителе-Алексиевской. Он писал, что там, в Чудове и он, и все мы, ходящие туда в то время, получили настоящую зарядку на всё последующее время. Иногда через меня он присылал записочки Владыке Арсению, в которых выражал свою любовь, преданность и уважение к своему любимому духовному отцу и настав­нику.  Владыка Арсений как-то прочитал мне вслух его записку и сказал: «А смот­ри, как Серафим пишет». Чудное незабываемое время, когда я могла общаться с такими Святителями.

Матушка Фимарь тоже провела несколько лет на севере, и для неё южанки это оказалось губительным. Жила она в хороших условиях в частном доме с двумя келейницами, но каждый месяц ей надо было ходить на отметку за 8 км. У ней было предрасположение к туберкулезу, сестра её в молодых годах умерла от чахотки. Вернувшись в Москву, матушка поселилась на ст. Пионерская Белорус­ской ж/д в домике сестры теперь уже покойного о. Сергия Орлова или, вернее иеро­монаха Серафима. Я была там, у матушки, а её келейницы просили меня при­ез­жать чаще, так как матушка очень всегда радовалась моему приезду. Она говорила, что я её преемница, ей всё видится возрожденным её скит.

После обеда было положено читать акафист преп. Серафиму. Матушка за­став­ляла читать меня, а сама пела припев. Но потом болезнь начала про­гресси­ровать, и она потеряла голос, а вскоре и слегла. Владыка Арсений приехал из Люберец и поселился в 3 км от матушки на даче одной своей духовной дочери. Он часто посещал матушку, служил у неё, соборовал и причащал её. Так было и в день её смерти. Он успел её причастить и после окончания Литургии она отошла. Накануне похорон он отслужил парастас, на другой день Литургию, за которой всех нас причастил, а потом отпевание. Гроб повезли, а мы все пошли за ним в Москву, чтобы проводить матушку к месту её последнего упокоения на Немецкое кладбище. Знаменательно, что 40-й день пришелся в праздник любимого матуш­кой Святого преп. Серафима Саровского, 19 июля.

Владыка Арсений очень переживал смерть матушки, она много для него сде­лала. Умер и его брат пенсионер, учитель, и Владыка чувствовал свое одино­чество. Он опять жил в Люберцах, меня просил приезжать к нему почаще, но ведь кроме выходных я не могла приехать. Я привыкла, готовясь к исповеди, запи­сывать на бумажку свои грехи, чтобы не забыть. Владыка рвал на куски эти бу­маж­ки перед тем, как прочитать разрешительную молитву. Один раз, взяв у меня бумажку, он сказал: «Ты тут о своих погрешностях написала, но я и так все знаю», разорвал бумажку и прочитал разрешительную молитву.

Да, он знал все, он был знаток душ приходящих к нему, психолог, его чер­ные глубокие глаза смотрели прямо в душу и читали. Он был очень музыкален, и говорил сам, что даже светскую музыку не может слышать спокойно. Он был и композитор, у него было несколько своих творений Евхаристического канона, ко­торые пели в скиту. Очень правдивые были слова стихотворения, посвя­щен­ного ему одной духовной дочерью: «Как-то невольно душа пробуждается, слушая тих­ие речи твои, к свету, к добру, к небесам устремляется, с ужасом глядя на раны свои». Чувствуя свое одиночество, Владыка вместе с тем чувствовал и тучи над своей головой. В мои последние посещения Владыка после исповеди заставлял меня крестить его. Я была в ужасе, как могла я поднять руку, чтобы перекрестить такого Святителя? Но он требовал, и я это делала.

Великое счастье, что имела я такого духовного отца; все, что есть во мне доброго, хорошего взращено им из ростков, которые даются Богом каждому чело­веку. Но как тяжело было остаться без него. При нем было жить легко, ни о чем не думалось, как благословит Владыка, так и должно быть, а потом спраши­вать было уже не у кого, надо было решать самой. Канал Москва-Волга был закон­чен, в экс­плуатации меня оставить не могли, и мне пришлось уехать за Рыбинск в Пере­боры, где началось строительство Волгостроя. Я была уже старшим бух­галл­тером. Работы было много. Отсталость была страшная, надо было догонять и на­ла­живать учет. Ко мне на базу, где я работала, прислали с курсов счетоводов молоденьких девушек, получилась какая-то школа, и мне помог мой прежний педагогический опыт.

Мои сотрудники говорили потом, что плохих работников нет, а есть плохие руководители. Мои сотрудники очень меня любили, часть их по комсомольскому призыву мобилизовали на начавшуюся мировую войну. Они просили у меня фото. Я им дала маленькие карточки, которые были сделаны для паспорта, и они с ними не расставались. Одна из них приезжала в отпуск и рассказала мне, что её  спрашивали, кто это на фото, которое она носит на груди. Она отвечала, что это её мать. Хотя мать она имела. Впоследствии она была убита. Остальные и сейчас поддерживают со мной связь, пишут мне, поздравляют с гражданскими празд­никами.

Жила я в Переборах в деревне и ходила на работу 6 км в один конец, и столько же в другой. Когда фронт приблизился, и слышна уже была канонада, мно­гие уехали, и в Переборах освободились квартиры, но я не хотела пере­се­ляться из деревни, так было свободней. Каждое воскресенье я ездила в Рыбинск, а потом шла 6 км в Храм Покрова Б.М. на Углическом шоссе. Там я читала и пела на клиросе. Время было военное, голодное. Настоятель храма приходил к ста­руш­ке, у которой я иногда ночевала и говорил: «Марковна, ты попои Владимировну мо­лочком». У неё была корова, и она меня действительно поила, а вообще-то исто­ще­ние было сильное. Я шла 6 км с остановками, с собой брала лепешки из карто­фельных очистков, а так дойти не могла.

 Жуткое было время. Иногда совсем не приходилось ночью спать, так как методично ежедневно около 10 ч[асов] вечера начинался налет немецкой авиации. Я старалась подбадривать свой аппарат, просила верить в победу. И она пришла. Круглая икона Святителя Алексия на полотне всегда была со мной. Когда я полу­чила её от Владыки Серафима, я повезла её показать Владыке Арсению. Он от­крыл панагию, в которой у него была часть св. мощей Святителя Алексия, при­ложил икону к мощам, а потом меня ею благословил.

Закончилась война, закончилось и строительство Волгостроя в Переборах, мне надо было куда-то переезжать. В конце войны я получила письмо от братьев, они известили меня о смерти матери в Курске, из Воронежа их выгнали немцы. Мой бывший начальник и учитель по бухгалтерии поехал работать в Углич глав­ным бухгалтером Углического гидроузла. Он был одиноким уже старым че­ло­ве­ком, звал меня в Углич ведать его хозяйством. Я согласилась и начала работать старшим бухгалтером в управлении Углического лагеря.

Семь лет не была я в Москве, и когда приехала, задумалась, в какую церковь пойти мне помолиться. Выбрала я Храм Святителя Николая в Хамовниках, там правый предел Святителя Алексия, а рядом улица Чудовка, на которой было под­ворье Чудова монастыря и приют для мальчиков, их я часто видела в Чудове, при­водила их начальница, духовная дочь Владыки Арсения. В этот Храм я и ходила, когда бывала в Москве до тех пор, пока в Богоявленский патриарший собор не при­везли мощи Святителя Алексия, тогда, конечно, я уже ходила туда и к празд­никам Святителя старалась приехать из Углича. Приезжала и моя подруга из Коломны, и мы, немногие оставшиеся из богомольцев Чудова монастыря, собирались в одной семье, чтобы отпраздновать свой праздник.

Бывший мой начальник, а в Угличе хозяин, решил строить дом, надоело ски­таться по квартирам, ладить с хозяевами, получить же квартиру не пред­став­лялось возможным, квартир не хватало семейным. Ему дали ссуду, и он купил в деревне у колхоза дом, который был разобран и перевезен в город. Удивительно и знаменательно, что место для постройки было дано на земле бывшего Алекси­евского монастыря. Храмы этого монастыря против дома и видны из его окон.

 Дом строили долго, три года, но наконец, мы могли в него вселиться. Не верилось, что мы одни, что нет хозяев. У нас жил мой старший брат с женой. Дочь его жила в Минске, ему там жить было нельзя. Строительство Углического гидро­уз­ла закончилось, и наш хозяин уехал работать в Кострому, ему хотелось запла­тить ссуду, чтобы составить завещание на случай смерти.

В Угличе я ходила в единственный действующий Храм Св. царевича Ди­мит­рия. Как-то так случилось, что за мной утвердилось послушание в Пасхальную ночь читать на Полунощнице канон. В 1954 году, как раз перед Страстной неде­лей я охрипла, пропал голос. Одна из моих бухгалтеров посоветовала мне сходить в лагерную больницу, там, говорила она, от последнего этапа оставили двух вра­чей – терапевта и уха, горла и носа. Я пошла. Меня встретил старик в белом халате с седой бородой и густыми, но остриженными коротко волосами. Он посмотрел горло, смазал его и сказал, что пройдет, но смазывать надо ещё несколько дней. Потом он расспросил меня, кто я, где моя родина и спросил, не знаю ли я его знакомого по Ленинграду. Это был наш дальний родственник, сест­ры его были монахинями Коломенского женского монастыря.

Я стала ходить на смазку, и один раз, когда я уходила, он сунул мне в руку записку. В ней он написал, что он архиерей, бывший епископ Муромский Нико­лай. Я была поражена. Между тем стариков начали актировать и освобождать. Дошла очередь и до него, но выйти ему было совершенно некуда. Он просил меня приютить его на недолгое время, самое большое, говорил он, на два месяца. Сама я решить этого вопроса не могла, написала хозяину в Кострому. Он ответил, что мы старые люди, поэтому должны помочь старику. Так он пришел к нам, и вместо двух месяцев прожил семь лет и у нас умер.

Пока не было хозяина, мы хорошо размещались, но когда он приехал, то поместился в моей маленькой комнате, его большую занимал Владыка Николай, а я ютилась за ширмой в столовой. Через две недели после того, как Владыка Ни­ко­лай приехал к нам, меня сократили, здесь сыграло то, что мы приютили Владыку. Я была уже пенсионеркой, но пенсии тогда были очень маленькие, помогал хозя­ин, присылал из Костромы ежемесячно. Владыка получал пенсию от Патриархии и половину её отдавал нам на его содержание. Еще до приезда хозяина, но уже при Владыке умер мой брат.

Владыка был своеобразным человеком. Он увлекался старообрядчеством, говорил, что ему принадлежит будущее. Мне странно было это слышать, и удив­ляло, как мог Владыка не понимать, что современного верующего человека не мо­г­ло удовлетворить старообрядчество с его полуграмотными священниками, уни­сонным пением, в котором ни одного слова невозможно было понять.

Мне один раз пришлось быть на погребении одной моей знакомой старо­обрядки в Москве, в храме Рогожской общины. Храм величественный, огромный, но служба ужасна. Я с трудом дождалась конца. Погребение было два с половиной часа, а пение – это был какой-то вой.

Владыка в церковь не ходил по праздникам, служил дома. Я ему помогала, пела и читала,но причащаться ходила в церковь, он был мне не по духу. Време­нами он ездил в Москву и познакомился там с моими друзьями – богомольцами Чудова монастыря. Им он говорил, что меня надо постригать, но принять от него постриг я не могла.

В 1959 году я обнаружила у себя на левой груди небольшую опухоль. Я пое­хала в Москву, меня посмотрела одна из духовных [дочерей] Владыки Арсения, врач-хирург, в то время уже пенсионерка. Она дала мне письмо к своему сослу­живцу в онкологический институт. Он посмотрел и сказал, что грудь немедленно надо отнять. Но где лечь на операцию? В Угличе хирург лежал [больной] с инфарктом, а второй – гинеколог. Врач советовал мне ехать в Ярославль, но там не было у меня знакомых, некому было бы навестить меня в больнице. Помогли Московские друзья, устроили в лучшую Московскую больницу Министерства пу­тей сообщения, и прислали мне телеграмму, какого числа приехать.

Сестра о. Сергия Орлова писала мне, чтобы я не соглашалась на операцию, это жировик, писала она, и у нее он тоже есть. Она привыкла лечиться у гомео­патов, а те всегда против операций, но кроме уже крайних случаев.

Владыка Николай пособоровал и причастил меня перед отъездом. Опера­ция прошла благополучно, хотя опухоль была злокачественной. Я живу еще до сих пор, а сестра о. Сергия умерла, пролежав с развившимся раком шесть месяцев. Хорошо, что за ней было кому ухаживать. После операции  несколько раз ездила на проверку, все было благополучно, последствий не было.

Владыка Николай слабел, у него, видимо, развивалась какая-то болезнь, он отекал, вырос большой живот, а возможно, это была опухоль, часто чувствовал тош­ноту. В 1961 году назначена была хиротония теперешнего архиепископа Кас­сиана. У него в Угличе было много духовных детей, и несколько человек соб­ра­лись поехать на хиротонию в Загорск. Решила поехать и я, поскольку Вла­дыки не было дома, он уехал в Москву. В духовной академии у меня был зна­комый сту­дент, я его нашла, и он провел нас на наречение  и на другой день на хиротонию. Мы стояли впереди на очень хороших местах и все видели.

На другой день был праздник иконы Феодоровской Б.М., престольный празд­ник в Ярославле. Туда допущены были поехать новый архиерей и Владыка Никодим, бывший в то время архиепископом Ярославским. Двое из моих спут­ников решили поехать в Ярославль, к ним присоединилась и я. Мы взяли такси и поехали. В Ярославле пошли прямо в храм, читали уже Шестой псалом за все­нощным бдением.

После окончания службы пошли в архиерейский дом. Владыки уже при­еха­ли и нас позвали ужинать. Спутницы мои были известны в епархии, они были ста­ростами и часто там бывали, а я была человеком новым, неиз­вестным. После ужина Владыка Никодим задержал меня наверху, что-то пока­зывая, а в это время внизу был скандал: заведующий хозяйством возмущался, что я, неизвестный ему человек, будет ночевать в епархии, а она не ночлежный дом. Я ничего не знала, спустилась вниз, увидела его очень рассерженным, но вслед за мной Владыка Ни­кодим послал в то время еще иеромонаха Ювеналия, который передал ему распо­ряжение Владыки устроить меня на ночь.

Утром мы рано ушли в храм. Хотя был пост, но Литургия была Иоанна Зла­то­уста. Служба продолжалась очень долго и спутницы мои сказали, что надо идти за билетами на автобус. Я отдала им последние деньги, и они ушли. Владыка Ни­кодим не отпустил меня без обеда и велел продать билет, но он не продался, а у меня больше денег не было. Пришлось мне занять у бухгалтера епархии, брата Владыки Кассиана. Так я ночевала еще ночь в епархии и на другой день утром уехала в Углич.

Дома я узнала, что Владыка еще не приезжал, от него было несколько пи­сем, он имел обыкновение писать мне каждый день, когда уезжал. Он писал, что чу­вствует себя плохо, и у него температура. На другой день утром он приехал в сопровождении одного молодого человека – старообрядца, своего поклонника. Войдя в дом, спросил меня, прочитала ли я часы. Я ответила отрицательно, тогда он сказал: «Уж читайте без кафизмы». Было 30-е марта, память св. Алексия чело­века Божьего. Агнец у Владыки был заготовлен, и он отслужил Прежде­освя­щен­ную Литургию, причастился. После пил чай, но есть ничего не мог. Сел писать Пасхальные поздравления, а своего спутника заставлял печатать, у него была пишущая машинка.

За обедом ничего, кроме киселя, не стал есть и лег. Вечером он закричал: «Мне плохо». Хозяин побежал за врачом, а Владыка сел против икон и попросил дать ему икону Святителя.  Я спросила: «Какого, Вашего?» Он ответил: «Нет, Ва­шего», значит Святителя Алексия. Я сняла икону Святителей московских с частя­ми св. мощей. Он приложил икону к голове и потом отдал мне. Я спросила его: «Неужели вы нас покидаете, ведь скоро Пасха?» Он ответил: «Не хотел бы, но как Господу угодно». Приехал врач и сказал, что сделать ничего нельзя, у него уже посинели ногти. Так сидя он и умер. Приехала скорая помощь и фельдшер, моя знакомая, очень умело положила его на кровать. Было 11 часов вечера. Хозяин пошел за священником, пришли и еще два, один жил в городе, а служил в деревне, а другой оказался случайно, он тоже служил в деревне. Они облачили его и от­служили панихиду, один из них начал чтение Евангелия. Отпевал его Владыка Никодим в Великий понедельник. Положили его около алтаря храма Св. царевича Димитрия.

На этом я хочу закончить свои записки, может быть, и не очень хорошо написала, но писалось, как воспроизводила память. Иногда мне казалось, что за спиной стоит незабвенный Владыка Арсений, как когда-то стоял он у себя, а я переписывала и иногда немного стилистически подправляла то, что было напи­сано им. После него осталось литературное наследство и не хотелось бы, чтобы оно пропало. Об этом должен быть у меня разговор с Владыкой митро­политом Никодимом. Я чувствую ответственность за это наследство, так как Вла­дыка Ар­сений в свое время заставил меня записать названия написанного им и хра­нить у себя. Это, конечно, сделано было не просто.

Теперь я живу одна, хозяин умер. Я хожу в храм, пою на левом клиросе и читаю, когда в этом бывает надоб­ность. В большие праздники я езжу по благо­словению Владыки Никодима в Ле­нин­град и наслаждаюсь там дивными службами и прекрасным пением, за что глубоко благодарна Владыке митрополиту.             

 

[1] Семик — седьмой четверг или седьмое воскресенье после Пасхи, откуда и название.  День поминовения «заложных» покойников, то есть умерших неестественной или преждевременной смертью. Во многих местах с этого дня в сёлах ставили берёзки («Троицкое дерево»), а девушки «кумились». Открывает обрядовый комплекс троицко-семицкого празднества. В течение столетий древние обряды Семика постепенно переносились на Троицу. В одних местах этот процесс к XIX в. полностью завершился: Троица (Троицкая суббота и воскресенье) впитала в себя всю обрядность Семика. В других — обрядовые действия раскладывались на Семик и Троицу (прим. ред.).